Наивный человек среднего возраста - Райнов Богомил Николаев

— Я уже это сделал, — отвечает Бенет, не моргнув глазом. После этих слов я ставлю плюс в его досье, которое составляю в уме.

— Ну и?

— Материал есть. Мальчишка болтлив, а болтливый, как известно, всегда скажет что-нибудь не то.

— В таком случае надо об этом сообщить куда следует.

— Можно. Только он не из тех, кому испортишь карьеру одним доносом.

— Почему одним? Сначала один, потом второй, третий.

— Не возражаю, — пожимает плечами Бенет. — Но если вы думаете, что это работа, за которую нас наградят…

— Будет и другая работа, не волнуйтесь… Не может же всё время так продолжаться.

Мой помощник молчит, молчание у него означает несогласие.

— Вы, похоже, другого мнения, — замечаю я.

— Скоро и вы будете другого мнения… Как только ваше реформаторское рвение поубавится…

Он делает паузу, словно в свою очередь решает, имеет ли смысл продолжать разговор. Потом смотрит мне прямо в глаза и, что явно не свойственно ему, выпаливает:

— Знаете, чего вы добьётесь? Ничего! Ровным счётом ничего!

— Если ничего не делать, то ничего и не добьёшься.

— Да. Каждый думает, что до него никто не работал. И что летоисчисление начинается с него. Только мы, представьте себе, работали. И ещё как работали! Падали от усталости. Планировали мероприятия… Проводили их… И ловили воздух. Я вспоминаю молодёжный фестиваль… Наши операции были отлично подготовлены: тайное влияние, открытые призывы, беспорядки, уличные демонстрации… Люди были заранее проинструктированы, наша сеть была хорошо организована, каждый знал своё место… И всё-таки всё провалилось. Буквально всё, понимаете? Они так умело разбили нашу систему, так её парализовали, хотя и не подавали виду, будто что-то делают… И фестиваль прошёл, словно и не было всех наших планов, не было наших людей, словно мы сами и вовсе даже не присутствовали здесь!

— Да, да, — киваю я. — Только не горячитесь. Лучше скажите, если бы ваши операции имели успех, чего бы вы добились?

Бенет молчит.

— Ответьте же! Чего бы вы добились? Свержения режима? Или скандала, который быстро забывается?!

— Скандал не такая уж мелочь… — отвечает Бенет не очень уверенно.

— Хорошо, оставим это. И вообще забудем о прошлом. Скажите лучше, как вы относитесь к культуре? Хватаетесь ли вы за пистолет, когда слышите это слово?

— Нет, почему же? Я с удовольствием посмотрел бы какую-нибудь интересную программу по телевидению…

— Но речь идёт не о том, чтобы смотреть, а о том, чтобы действовать. Была ли какая-то польза от моего предшественника в области культуры или он зря носил это звание — советника по культуре?

— Область культуры как и все остальное, — наконец отвечает мне Бенет. — Не надейтесь чего-нибудь добиться по этой линии.

— А что за птица мой шофёр?

— Как шофёр — хороший. Для другого не советую вам его использовать.

— У нас слишком мало кадров, чтобы использовать каждого для чего-нибудь одного.

— Для другого его используют «они».

— А кто ещё у нас есть?

— Маникюрша нам служит связной со Старым. И только.

— А для чего вы используете преподавательницу болгарского?

— Ни для чего. Если только вы захотите выучить болгарский.

— Наследство и вправду небогатое, — вздыхаю я и устремляю взгляд в окно, выходящее на стену соседнего дома. — Всё равно, как вместо рассказа об окрестностях стоять перед этим окном и твердить: «Окрестности — это стена, глухая стена»…

— Стена действительно есть, — пожимает плечами Бенет. — И она возведена именно для того, чтобы мы не могли видеть ничего, кроме неё.

— Хорошо, — говорю я с досадой, — оставим это. — И, показывая своим видом, что прекращаю неприятный служебный разговор, добавляю: — Вы, как я вчера заметил, хорошо играете в карты.

— Да, но в последнее время постоянно проигрываю.

— А почему же не бросаете играть?

— Зачем бросать? Не может же плохая карта идти до бесконечности. Пойдёт и хорошая.

— Вот именно. Плохие карты кончаются, и появляется козырный туз. Но чтобы его дождаться, надо играть довольно долго.

— Но надо, чтобы в колоде был козырный туз, — напоминает Бенет, поняв прозрачный намёк.

— А разве его может не быть?

— Очень даже может: здесь, в нашей игре, противник сначала забирает туза себе, а потом раздаёт карты.

— Чепуха. Просто вы деморализованы неудачами. Неужели тут нет ну хоть немного алчности, коррупции, пороков, безнравственности?

— Есть, хотя и не в таком масштабе, как вы думаете.

— Тогда почему вы говорите, что в колоде нет туза? Это, в сущности, наши козыри, весь вопрос в том, как мы поведём игру.

Бенет тем временем подошёл к окну и бессмысленно уставился на глухую стену.

— Не повторяйте мне то, что мы изучали в школе, — недовольно ворчит он. — Лучше покажите, как вы играете в эту игру.

— Придёт время — покажу, — отвечаю я и беру папки, чтобы ещё раз посмотреть все эти страшно скудные сведения.

— Мне надо идти вниз, выдавать визы, — напоминает мой помощник.

— Идите. И не забывайте, что мне нужен полный отчёт о каждом приезжающем и выезжающем.

У меня нет никакого желания идти обедать домой и сносить пытки, которым будет подвергать меня Элен два бесконечных часа. Когда она сердится, она молчит, но у её молчания есть три степени, в зависимости от степени моей вины: почти молчание, полное молчание и гробовое молчание. В первом случае она бросает мне только короткие реплики, необходимые в быту. Во втором — вообще не говорит, но всё-таки замечает моё присутствие и готова, к примеру, подать мне тарелку и налить супа. В третьем случае я для неё вообще перестаю существовать, и она проходит мимо меня, не глядя, и даже, если я подавлюсь и буду отдавать Богу душу, она не подаст мне стакан воды.

Сейчас мы в третьей фазе. Поэтому я звоню швейцару и прошу его принести мне в кабинет кофе и два сандвича.

— Я заказал билет на самолёт для вашей супруги, — уведомляет меня он, когда спустя немного времени приносит мой скромный обед. — Шофёр привезёт его к трём часам.

— Отлично, — киваю Я, хотя новость обрушивается на меня как кирпич на голову.

— Какое несчастье, — с угодливым сочувствием говорит боксёр в отставке. — Только приехали, и она уже уезжает. Но беда всегда приходит не вовремя.

«Несчастье»… Значит, она всё-таки соблаговолила сочинить ради приличия какой-то банальный предлог для отъезда: «мама тяжело больна» или что-то в этом роде.

— Скажите шофёру, чтобы ждал меня, — говорю я швейцару. — Мне нужно съездить ненадолго в одно место.

Когда через полчаса я заглядываю в спальню Элен, то застаю её, как и ожидал, в разгар приготовлений к отъезду. В комнате, которая только вчера была прибрана, снова царит полный беспорядок. Повсюду разбросано содержимое громадного гардероба — халаты, комбинации, платья, кофточки, туфли. Что касается жены, то она с каменно-бесстрастным лицом склонилась над чемоданом на кровати, занятая укладыванием очередной партии тряпок.

— Ты опять что-то укладываешь… — замечаю я с наивным удивлением, хотя смысл происходящего яснее ясного.

— Укладываю свой багаж.

Она разговаривает со мной, следовательно, не собирается наказывать меня «гробовым молчанием», — мелькает у меня в голове. Самое худшее, когда человек перестаёт тебя мучить. Значит, он окончательно решил порвать с тобой.

— Не понимаю… — произношу я озадаченно.

— «Человек, который ничего не понимает»… Это твоя коронная роль… — Она поднимает глаза от чемодана. — Только на сей раз спектакль будет короче: я уезжаю, мой милый. Может, надолго, а может, и навсегда.

— Как хочешь… Хотя если мне будет, позволено сказать, то воспитанные люди делают это несколько иначе.

Как всякий невоспитанный человек, моя жена очень чувствительна к теме хорошего воспитания.

— Ты не можешь знать, как поступают воспитанные люди, потому что ты сам к ним никогда не принадлежал, — парирует Элен, но без тени спортивного азарта, с которым мы обычно обмениваемся обидными репликами. — Вот если бы речь шла о лжецах и мошенниках, то, наверно, я бы спросила тебя.