Операция «Северные потоки» - Ирина Владимировна Дегтярева

в самом деле тихо, обыденно, жениться на Алене, обзавестись потомством… Верил ли он в реальность собственных планов и в то, что именно этого желает, Влад не признавался самому себе. Просто стремился к достижению цели, не задумываясь, устроит ли его конечный результат.

«Теперь остроты прибавилось… Теперь ее выше крыши! — Влад пнул, не вставая с кровати, стул с висящим на нем свитером. Тот задумчиво завис, теряя баланс, и мягко осел на пол, смягчив падение свитером. — Со своей гиперосторожностью и гиперхитроумностью вляпался».

Влад еще пытался выкрутиться. Их учили инструкторы выбираться из затонувшей машины, дождавшись когда она наполнится водой, — только тогда дверца поддавалась напору, когда сравнивалось давление внутри и снаружи. Он теперь словно сидел в этой затонувшей машине своей самоуверенности и наблюдал, как вода поднимается до колен, до пояса, до шеи, и ждал момента, когда надо начинать всерьез трепыхаться, выдавливая ногами дверь. Еще момент не наступил. Пока что он только наблюдал за тем, как в СМИ, словно вместе с мутной водой в машину, вливаются дезинформация и крохи достоверных сведений. Когда информационное поле переполнится как салон машины, тогда и надо действовать более решительно.

Отец подошел тихонько сзади. Тахта нелепо стояла изголовьем к двери, и он заметил на экранчике телефона перечень рейсов и доступных билетов до Стамбула.

— Что, намылился к своей шалаве? С родителями побыть не можешь? Вырастили сына, нечего сказать! Кинет денег, и только его и видели. Разве это нам от тебя нужно? Ни тепла, ни души…

Влад промолчал, что на «кинутые» деньги батя достроил и отремонтировал дом, купил новую моторку и машину. Он не хотел попрекать, давал деньги не для того, чтобы затем испрашивать за них вечное уважение и почитание. Давал по велению души, видел, как старикам стало удобно жить после ремонта, но большего, чем только лишь деньги, дать не мог и понимал обиду отца.

В самом деле теплота из отношений ушла. Алена к его родителям не привязалась, увидев их лишь однажды во время первого и последнего визита к ним в дом на Молочной балке. Возникло молчаливое обоюдоострое отторжение. Однако для Влада ее мнение не стало решающим в его отстраненности от родного дома, старинные камни которого покрыты теперь свеженькой штукатуркой, дома, заставленного отцовскими поделками по дереву, моделями кораблей, завешенного мамиными рукодельными ковриками и вышивками, шторками, с кошкой Муськой — вечно дряхлой и вечно живой, псом Шариком, маленьким черно-белым веселым барбосом, охраняющим подходы ко входной двери по узкой бетонной дорожке под густой виноградной сенью, с заросшим садом, где плодоносят инжир, груши и гранат.

Нет, чувство опустошенности, внутренней потерянности не позволяло ему быть прежним. Считается, что человек меняется с возрастом. Влад убедился в другом: если и происходят изменения, то лишь физиологические. В двенадцать он мог кинуться в драку на любого обидчика и сделал бы это и в свои тридцать восемь, только уже используя не одни кулаки, а весь свой наработанный за годы службы опыт — вот и вся разница. А критерии, по которым он приговорил бы своего врага, остались абсолютно прежними. Не меняется человек, только черты характера приобретают более яркий окрас, как у цветка в момент наибольшего раскрытия бутона. А затем все сходит на нет, меркнут краски, жухнут лепестки и опадают. Остаются слабые отблески былого характера и силы, но человек все тот же внутренне.

Влад в своем самокопании пришел к выводу, что он и был пустоцветом. Расцвел пышно и бурно, а плодов как не было, так и нет. И все с разочарованием отвернулись, в том числе и родители. Ожидания были большие, а на выходе тишина и паутина, подернувшая взгляд некогда ярких и живых глаз. Не зря его в Центре прозвали Философом, сократив позывной до собачьего Филя.

Кого-то, как отца Влада, ударили девяностые своим кровавым и чугунным молотом, а Влада накрыла Крымская весна, ставшая для него монотонным осенним дождем, переросшим в стамбульские закаты и рассветы. Он силился понять, где просчитался и почему казавшаяся прямым путем жизнь вдруг сбилась на узкую тропинку, заросшую по обочинам колючками, цепляющимися за душу напоминанием о прошлом открытом и ясном пути.

Он не делал ничего предосудительного, выбирал профессию, как и его одноклассники, ориентируясь на ту данность, в которой они родились на Украине. Следом за родителями, как правило российскими моряками ЧМФ, они твердили, что скоро все изменится, однако в школе им внушали другое, и сомнения закрадывались, вползали холодным ужом под рубашку. Злое время искушений и сомнений. Налить бы воды в песочные часы того времени, замедлить, склеить секундные и минутные стрелки. Но никто не знает, как добраться до того судьбоворотного механизма.

— Пока не уезжаю, — пожал плечами Влад и захлопнул обложку телефона, поднимаясь с кровати, глянул на отца затравленно: — Ну что, где сегодня у вас посиделки? У Боцмана или Петровича? Выпить бы…

— А ты не слишком злоупотребляешь? — отец сменил обличительный тон на озабоченный. — Чего как в воду опущенный?

Они переглянулись и рассмеялись.

— Это мое естественное состояние.

Влад решил, что сегодня напьется, а завтра возьмет билет на ближайший рейс, и через несколько дней — здравствуй, Стамбул!

Утром в глазах двоилось. Шевелившийся от ветерка с моря тюль, казалось, застилал глаза, столько его много было. Шило сделало свое дело. Голова гудела, как судовой колокол, словно схватил кессонку[17], заботы отошли на второй план. Первый план занял всецело поиск пластиковой бутылки с водой взамен барокамеры.

Влад повел рукой, и тюль, треснув прощально, исчез из поля зрения. Бутылка стояла на подоконнике около тахты. Потекла вода по небритым щекам и шее, заливаясь за шиворот и намочив подушку. Он наконец опустил бутылку, и вместо мутного пластика вдруг перед ним возникло взволнованное лицо матери с тонкими лиловыми прожилками заядлого гипертоника на щеках.

Он решил, что сейчас начнется проработка по поводу вреда алкоголя. Однако мать явно тревожило что-то иное.

— К тебе пришел мужчина. По выправке военный. Допился!

Мать опытная жена подводника. Особистов она за километр чует еще с советских времен.

Влад сел, его слегка шатнуло. Босиком дошлепал до двери и выглянул в щель. В коридоре стоял тот самый оперативник, с которым он общался в приемной военной контрразведки.

«Приплыли, — подумал он. — Раз сам явился, значит, всерьез взялись. Новые обстоятельства открылись? Задерживать меня нет никаких оснований. Я их обезоружил своим добровольным заявлением. — Влад покосился на окно. — Вылезти в сад — и прочь отсюда. Нет меня дома! Мать прикроет. Пересижу у знакомых, а там только они меня и видели. А что, если задержат в аэропорту Симферополя? Да ни