Уильям Лэндей - Мишн-Флэтс

– Это несерьезно, Рей. Ты же понимаешь, что они с тобой сделают.

– Плевать! Я ни в чем не виновный. К тому же у меня букашка.

Мы все трое удивленно уставились на него. Что за букашка?

Ратлефф сделал жест, словно он вводит иглу в вену. Мы враз сообразили – СПИД.

– Да, у меня букашка. Поэтому некогда мне в тюрьме рассиживаться. И Брекстона бояться – жалко времени. Пусть приходит. Смерть смерти не боится.

15

Если существует рай для полицейских, он должен выглядеть как кафе «Коннотон».

Рай скромный, не высшей категории, но полицейским, возможно, другой и не положен.

Продолговатый вместительный зал, красивые дубовые панели. За бесконечно длинной стойкой несколько барменов в белых накрахмаленных сорочках с закатанными рукавами. Сорочку дополняет солидный черный галстук с массивной заколкой.

На стене огромный американский флаг.

А рядом еще больший флаг – ирландский триколор.

У стойки сесть нельзя – стульев нет, только металлическая штанга, на которую можно ногу поставить.

Когда мы втроем – Гиттенс, Келли и я – вернулись из Лоуэлла и примерно в половине восьмого зашли в «полицейский рай», он был полон – вдоль стойки стояло много-много мужчин. Стояли как пеликаны – задравши одну ногу.

Мы взяли по запотевшей бутылке «Роллин рока» и сели за столик в глубине зала.

– Сюда, считай, одни полицейские ходят, – сказал Гиттенс. И действительно, публика состояла почти на сто процентов из копов. Одни были в голубой униформе, другие в штатском, но в таких одинаковых ветровках и брюках, так что в их принадлежности к полиции можно было не сомневаться. Были тут полицейские пузатые и тощие, высокие и коротышки, с короткими усами, с пышными усами, с потрясающе огромными усами и совсем без усов. Одни имели вид громил – пакеты мышц. Другие были явно не слабаки, но выглядели изящней – и курсировали к бару и обратно выработанной походкой в стиле Джона Уэйна.

Не просидели мы и пары минут, как к нам стали подтягиваться знакомые Гиттенса. То один, то другой подходил пожать ему руку и перекинуться парой слов.

Многие и с Келли были знакомы, а кто его лично не знал, тот про него хотя бы слышал. Они были рады встретить живую полицейскую легенду. Кое-кто присаживался за наш столик, подтягивая стул из-за соседнего стола. Временами вокруг нас образовывалась группа из шести – восьми, а то и дюжины полицейских.

Атмосфера была фамильярно-дружественная, раскованная, и скоро даже я перестал ощущать себя чужаком и желторотым.

В какой-то момент разговор перескочил на Данцигера. Один розовощекий молодой парень в штатском спросил: – Как продвигается расследование касательно Данцигера?

Возникла короткая напряженная пауза: прокурор, так сказать, двоюродный брат полицейского – и его убийство воспринимается болезненно всеми слугами закона.

– Да ничего пока что не слышно, – ответил Гиттенс. – Никто не хочет колоться.

– Свинство это, – сказал розовощекий в штатском. – Неслыханная наглость – пришить юриста! У нас тут, слава Богу, не какая-нибудь банановая республика, где прокуроров щелкают как куропаток!

– Ну да, у нас тут не Сицилия!

– Ничего, Брекстон все равно не заживется!

– С чего ты взял?

– Да этого зверюгу свои же скоро грохнут. Он всех уже достал!

– Твоими бы устами да мед пить! – насмешливо протянул единственный темнокожий полицейский за нашим столом.

– Ха! Вот посмотришь, я прав окажусь.

– А помните, как Брекстон скинул Джемила Саггса с крыши?

– Эта история уже с бородой.

– Ну не так уж давно это и было. Кажется, в девяносто втором. Или в девяносто третьем.

– Кто такой был этот Джемил Саггс? – спросил я. Один из полицейских охотно просветил меня:

– Саггс изнасиловал маленькую девочку в квартале Гроув-Парк. Как, бишь, ее звали? Фамилия Уэллс. А имя... кто помнит?

– Какое-то африканское.

– Никита?

– Никита.

– Точно, Никиша Уэллс. Семь лет пацанке было. Саггс ее изнасиловал и скинул с крыши – чтобы она его не заложила. А через несколько дней кто-то сбросил с той же крыши самого Саггса. По слухам, Брекстон лично.

– Вот это я называю мелкое убийство, – хохотнул один из копов. – Наказать скромным денежным штрафом – долларов этак сто, не больше.

– А впрочем, это одни слухи. Может, зря народ на Брекстона грешит.

– Надо было лучше расследовать это дело, – сказал все тот же зубоскал. – Если Брекстон и впрямь порешил ублюдка Саггса – надо было Брекстону медаль на грудь!

– А ты что думаешь, Гиттенс?

– Я точно знаю, что Саггса казнил Брекстон, – сказал Гиттенс.

Он заявил это настолько уверенно, что все кругом замолчали. Произведя нужный эффект и выдержав паузу, Гиттенс продолжил:

– Да, Саггса казнил именно Харолд. Он мне сам в этом признался.

– Харолд?! Ну ты, Гиттенс, молоток! Брекстон для тебя уже просто Харолд. С каких это пор вы с ним побратались?

– Не цепляйся к словам!

– Ты что, и впрямь с Брекстоном лично знаком?

– Знаком! Ха! Да я его еще мальчишкой знал. Я в то время как раз трудными подростками занимался.

– Отпад! И чего же ты его не засадил – за Саггса? Раз уж он сам трубил об этом на всех углах.

– На всех углах он не трубил. Он только мне сказал. А засадить его... Смешные вы, ребята, такого, как Брекстон, хрен посадишь, пока он сам сесть не захочет.

Речь Гиттенса произвела маленький фурор.

Друзья-приятели реагировали на его слова по-разному.

Одним претила претензия на почти что дружбу с матерым рецидивистом. Другие, наоборот, смотрели на него с почтением – коллега прошел огонь, воду и медные трубы и с самим Брекстоном на дружеской ноге!

Третьи улыбались про себя: заливает Гиттенс, цену себе набивает!

Так или иначе, но всеобщее любопытство Мартин Гиттенс возбудил. Что-что, а любопытство он возбуждать умел – этого у него не отнимешь!

– Говори что хочешь, – сказал один из полицейских постарше, – только не называй при мне Брекстона Харолдом. Меня с души воротит от такого панибратства.

– Если ты, Гиттенс, так хорошо Брекстона знаешь, скажи вот этому парню из Мэна, чтоб он к Брекстону на пушечный выстрел не приближался. А то влипнет по молодости-глупости.

«Парень из Мэна» – это про меня. Что я из какого-то там Версаля – все сразу забыли. А штат Мэн – запомнили.

Гиттенс ободряюще улыбнулся мне. Дескать, не робей, я не дам тебя заклевать.

– Да, с Брекстоном шутки плохи, – сказал Гиттенс. – Он парень с головой, поверьте мне на слово. Среди этой публики он единственный по-настоящему умный. Еще старшеклассником он сколотил свою первую команду – их в народе звали «ребята на горячих тачках». Теперь все его одногодки хвастаются, что были теми самыми «ребятами на горячих тачках». На самом деле в шайке было шесть-семь парней, не больше. А заправлял всем Брекстон.

– Что значит – «ребята на горячих тачках»? – спросил я.

– А ты сообрази: что такое «горячая тачка»?

– Украденная машина?

– Умница! И эти ребятки были виртуозами своего дела. Машины угоняли пачками. В одну ночь побили рекорд – пятьдесят машин угнали в Дорчестере. Пятьдесят! И ни разу ни один из них не сел за свои подвиги. Ловили – а наутро выпускали. Неизменно находился какой-нибудь юридический крючок, и ребята выходили сухими из воды. Нас тогда мутило от злости. Опять ловить – и опять выпускать. Маразм.

– А с несовершеннолетними всегда такая мутота. Цацкаются с ними, пока не вырастают закоренелые преступники.

Другой полицейский горячо возразил:

– Если каждого парнишку сажать за украденную машину!.. Вспомни себя – что мы по молодости только не делали! А выросли нормальными людьми.

– Может, ты и угонял тачки по молодости, а меня Бог миловал. Что ты мне ни говори, а я буду на своем стоять: каждого пацана, пойманного с поличным, надо сажать. Урок. Чтоб не повадно было. А чему мы их учим? Что можно вывернуться. Сегодня украденная машина сошла с рук, а завтра и что похуже!

– Сажай их, не сажай – эти ребятишки, похоже, рождаются со стальными яйцами. Их ничем не проймешь.

После короткой паузы розовощекий молодой полицейский сказал:

– У меня, Гиттенс, не идет из головы твой разговор с Брекстоном. Если он тебе признался в убийстве Саггса, отчего ты его не дожал? Признание есть – можно прищучить.

– Да, Гиттенс, при всей двусмысленности того дела с Саггсом защищать убийцу – не дело!

Гиттенс опять выдержал актерскую паузу.

– А я доложил о его признании, – наконец сказал он. – Да только прокурор послал меня куда подальше: что Брекстон мне в разговоре один на один сказал – это не доказательство. Письменное признание он не даст. А других улик против него нет. Стало быть, нечего и волну гнать. У меня лично сложилось впечатление, что прокуратура просто не хотела связываться.

Воцарилось задумчивое молчание.

Потом один из полицейских произнес: