Виль Липатов - Анискин и Ботичелли. Киноповесть

– Старик, старик, – пятясь от сокровищницы, шепчет неизвестный. – Знал бы ты, дед, что продал за пятерку!

Ночь постепенно переходит в утро. Сладко спят на полу, на толстых матрацах Евгений Молочков и Юрий Буровских. Под подушкой у второго – стопка из шести икон. Оба сладко и смачно посапывают.

Быстро, как зверина, просыпается бригадир. Открыв глаза, сразу делается свежим, бодрым, готовым к немедленному действию. Не думая и не заботясь о сне соседей, гремит чем попало, скрипит половицами, бренчит дужкой ведра, из которого жадно пьет воду.

– Четыре! – отрываясь от ведра, прокричал бригадир. – Это вам не в колхозе – до десяти у меня не поспите!

Поднимаясь, еле еще продирая глаза, Юрий Буровских ворчит:

– В колхозе не в десять поднимаются – в семь… А мы что, не люди? Жаден ты, Иван Петрович, как поп…

Бригадир волчком повернулся к гитаристу, ощерился снова по-звериному.

– Поп? – зарычал он. – Поп, говоришь? Я жаден, а кто у попа и директора иконы украл? Ты – подлец, грабитель, ворюга. Я жаден, да работой, а ты… Шестью иконами глаза Анискину отводишь… – Он призывающе обратился ко всем. – Чего молчите, чертовы работнички?! Если шабашник воровать начнет – кончилась наша сытая жизнь. Нанимать не будут, по миру пойдем с протянутой рукой…

– Зачем ругаешься, – сказал Вано. – Не надо ругаться… А ты, дорогой друг Юра, если виноват, иди – признавайся…

– Жить честно надо, – сказал Кадыр. – Человек ворует – не люблю. Иди, признавайся, без тебя достроим…

– Н-да, положеньице, – сказал Евгений Молочков. – Хуже архиерейского…

Юрий Буровских стоял растерянный и робкий – так на него наседал бригадир.

Самый лучший день, пожалуй, вызрел над деревней и Обью! Просторно было так, что глаз не хватало, красиво – что сердцу тесно. Анискин и Качушин шли по улице неторопливо, находили время и поговорить и по сторонам посмотреть. У трех древних осокарей они остановились, полюбовались на деревья, реку, заречье, чаек, что с криками носились над безморщинной, но стремительно и плавно несущейся к Ледовитому океану рекой.

– Красота какая, – сказал Качушин. – Теперь даже в райцентре четырехэтажные дома загораживают небо…

– Во! О красоте и поговорить охота, – обрадовался Анискин. – О ней, красоте, все собираюсь вам слово сказать, товарищ капитан… Ну, ладно, Игорь Владимирович… Я ведь прочел «Черные доски» Солоухина, который Владимир… Деревенский мужик, хоть и словом красуется… Так что прочел я «Черные доски»…

– Понравилось?

– Наверное, понравилось, – задумчиво отозвался Анискин. – Да нет, просто понравилось, ежели я теперь пропавши иконы со смыслом ищу! Это и правда: народное достояние да неоценимое богатство…

Они пошли по улице дальше, к клубу, на котором висела афиша фильма «Калина красная».

Бежала серединой улицы, собирая за собой толпу, баба-сплетница Сузгиниха, махала руками, вопила:

– Все иконы у Валерьяновны украли, всю одежонку увели, все Сережкины деньги забрали… Ратуйте, люди, ратуйте, обратно банда завелась, а чего милиция глядит! Ой, все у Валерьяновны скрали, ничего в доме не оставили, окромя щербатой сковородки!

За Сузгинихой и толпой шла согнутая временем Валерьяновна. Подойдя к крыльцу клуба, на котором стояли Качушин, Анискин, Паздников, Молочков, она выпрямилась, сделалась той Валерьяновной, которой была когда-то: красавицей, бой-бабой, грозой деревенских мужиков.

– Это чего же получается, товарищи милиция? – спросила Валерьяновна. – Что у меня барахлишко увели – это Сузгиниха брешет, а вот… У меня Иоанна Крестителя украли!

– Ну! – остолбенел участковый.

– Я на вас, милиция, не богу буду жаловаться, – сказала Валерьяновна. – Я вашему министру пожалуюсь…

Зазвонил телефон, Качушин поднял трубку, обрадовался:

– Да! Капитан Качушин! Здравия желаю, товарищ подполковник. Слу-у-у-шаю! Так! Так! Понятно! Советуете повторить операцию «Чемодан»… Есть, товарищ подполковник! Есть повторить!

Качушин положил трубку, разочарованно уронил голову на руки; вид у него, как и у Анискина, был усталый: не спали всю ночь.

– Советуют повторить операцию «Чемодан», – сказал Качушин. – Никто Григорьева не встретил…

– Это я уже засек! – вздохнул Анискин. – На операцию «Чемодан» надо пять дней туда, пять дней – обратно… Декада! А Валерьяновна грозится министру пожаловаться, у нее это дело не прокиснет… Шутка дело – министр! На меня кроме как в область еще не жаловались… Во! Председатель колхоза, сам Иван Иванович пожаловали. Здоров, Иван Иванович!

– Здравствуйте, Федор Иванович! Игорю Владимировичу – наш пламенный! Зачем звал, Федор Иванович? У меня ремонт уборочной техники…

Анискин хлебосольным жестом указал на самый новый, удобный и мягкий стул, стоящий почти рядом со столом.

– Милости просим, Иван Иванович! – Он посмотрел на часы. – Слух такой прошел, что твои шабашники к нам с Игорем Владимировичем преступника-ворюгу с минуту на минуту привести хотят… А нам без тебя, Иван Иванович, в это дело трудно встревать… Ты – председатель!

Помолчали. Качушин перелистывал отлично изданную книгу «Русские иконы», разглядывал лики святых. Участковый медленно перелистывал свой неизменный блокнот.

– Иван Иванович, а, Иван Иванович! – сосредоточенно окликнул он задумавшегося председателя. – Ты сколько денег колхознику, в среднем сказать, на трудодень кладешь?

– Около пяти рублей, – машинально ответил Иван Иванович. – Год на год не приходится…

– А этому, так его, шабашнику, как я говорю, вольному стрелку?

Председатель сразу утратил задумчивость.

– Вот оно и есть! – после длинной паузы сказал Анискин. – На кажном колхозном собрании с трибуны от тебя только и слышать: «Соцсоревнование, соцсоревнование, соцсоревнование!», а вольному стрелку больше колхозника платишь… Чего помалкиваешь?

– Думаю.

– Во! Во! Думай!… А хочешь, я тебе сейчас, не отходя от кассы, бригаду определю из колхозников, да такую, что они тебе не одну, а две силосны башни построят… Начнем с бригадира – им делаем Валентина Проталина, который что с топором, что с новой техникой – как повар с картошкой…

– Проталина нельзя! – вздохнул председатель. – Кто будет тракторным парком распоряжаться?

– Герка Мурзин.

– Ну, ты скажешь, Федор Иванович! Он же молодой, неопытный, молоко на губах не обсохло…

Анискин по-бабьи всплеснул руками.

– Молодой! Ему сколько лет?

– Двадцать пять.

– А тебе, который целым колхозом управляет?… Во! Молчишь, так как тебе – тридцать первый пошел, а ведь колхоз-то миллионный, даже на новые деньги… Затираешь молодежь, а?

– Видишь ли, дядя Анискин, – начал председатель, но замолк, так как в сенях загрохотали многочисленные тяжелые сапоги, дверь мощно распахнулась, в проеме показался бригадир, держащий за шиворот упирающегося Юрия Буровских. Следом за ними в кабинет вошли остальные шабашники.

– Берите грабаря, начальнички! – прохрипел бригадир. – Накололи мы его, сявку и голошлепа! Побармите с ним. Среди нас – народ честный, работящий, старательный.

Анискин прищурился.

– Звучно выражаешься, Иван Петрович, – сказал он грозно. – «Сявку», «накололи», «побарми»… Все еще тюрьму забыть не можешь? А? Чего молчишь?

Бригадир отпустил воротник Буровских, наступая на участкового, свирепо замахал ручищами.

– Я с тобой не разговариваю, Анискин! – заорал он во всю мощь необъятных легких. – Я к следователю обращаюсь!

Следователь поднялся, неторопливо проговорил:

– Ваше устное заявление принято, гражданин…

– Кутузов!

– …Гражданин Кутузов. Прошу свидетелей сесть.

В кабинете участкового стояла напряженная и многозначительная тишина.

– Следствие само решит, кто совершил преступление, товарищ Кутузов! – сказал капитан Качушин. – Если эта сторона дела вам понятна, то могу перейти к следующей…

– Переходите, переходите!

– Перехожу… То, что вы устроили с товарищем Буровских, называется самосудом! Почему у него синяк под глазом?

Юрий Буровских мгновенно закрыл глаз ладонью, согнулся, чтобы на него не смотрели.

– Синяк – чужой! – прохрипел бригадир. – Мы самосуды не устраивали! Мы – работаем.

Из угла, где сидел Анискин, донеслось робкое призывное покашливание. Качушин повернулся на звук.

– Вы хотите что-то сказать, Федор Иванович?

– Хочу! Который Кутузов, не врет: синяк – чужой! Это товарищ Буровских… Одним словом, завклубом тоже при синяке ходит, но тот… Пластырем залепил и сообщает, что поцарапался лопнувшей струной…

Опять наступило молчание.

– А ведь ты дурак, Петрович! – раздался в тишине голос Евгения Молочкова. – Я же говорил: не наше это дело…

– Все свободны! – сказал Качушин. – Кроме Буровских и Молочкова…

После ухода «шабашников» Качушин действовал быстро – достал два форменных бланка, жестом подозвав Буровских и Молочкова, попросил: