Современный зарубежный детектив-13. Компиляция (СИ) - Коннелли Майкл

Мальчик остановился на краю провала и протянул руку со свечой над зияющей пустотой. Земля осыпалась со всех сторон, и теперь провал простирался от одного края тоннеля до другого. Черная бездна, которую не обойти. А запах, доводивший до кашля и тошноты, поднимался из провала, как будто из самого чрева ада.

Мальчик протянул руку вниз, отковырял пальцем кусок земли и поставил в образовавшуюся выемку свечу. Он что-то неразборчиво выкрикнул, не ожидая ответа, но услышал шевеление на дальней стороне провала, из глубины, куда не достигал свет. Послышался стон, медленное шарканье по камням и земле, и в слабом свете свечи возник мужчина – нагой, измазанный черной грязью, выпученные глаза на изможденном, обтянутом кожей лице. Это был он, и уже не он. Узник в собственном жутком мире.

Мальчик отступил, глядя на мужчину, на его покрытое грязью лицо и обтянутый кожей череп, на открытый пересохший рот, на расцарапанную грудь и шею, на костлявые пальцы безвольно свисающих костлявых рук.

Мужчина уложил тело Селии у провала. Снял с нее желтое платье и лежал рядом, положив голову ей на живот. Говорил с ней, как раньше говорил с близнецами. Невнятные обещания лучшей жизни с ним, здесь, в темноте. Поднимал ее пальцы и касался ими своего лица. Погребенные во мраке. Утешение рядом с ее телом и мщение ее миру. Наконец решившись отправить ее вниз, в провал, к женщине и близнецам, он зажег свечу и бросил последний долгий и мучительный взгляд на ее обнаженное тело, а потом взял ее за ноги и потащил, но земля вокруг дыры вдруг осыпалась, и ему оставалось только прыгать. Он зацепился на другой стороне, впился ногтями и пополз, а комья земли и камни все осыпа́лись, пока сила притяжения не расчистила дыру шириной во весь тоннель, слишком большую, чтобы дотянуться до другой стороны или перепрыгнуть.

Свеча исчезла внизу вместе с комьями земли, и наступила темнота, осталась только темнота и стон, поднимающийся из глубины. Мужчина разделся догола и катался по земле, чувствуя, как острые камни рвут кожу, оставляют синяки, и уже не чмокал, потому что во рту не осталось слюны…

А теперь он стоял на краю дыры и смотрел на мальчика на другой стороне, не до конца доверяя тому, что видит, потому что у него уже бывали видения о спасении. Он поднял руку и протянул к мальчику открытую ладонь.

– Помоги мне, сын.

Мальчик взял свечу и посветил ею вокруг в поисках длинной лианы или корня, которые дотянулись бы до мужчины. Трупный запах заполнял нос и рот, и он судорожно кашлял, шаря в тоннеле. И тут мальчик увидел платье Селии, брошенное комком на земле, рядом с треснутым колпаком масляной лампы. Мальчик поднял платье за тонкие бретельки и стряхнул с него землю. Желтое платье засветилось в желтом свете свечи и дало ему ответ, который он и хотел, и не хотел получить. Перебросив платье через локоть, он вернулся к провалу, где мужчина уже стоял на коленях по другую сторону разделяющей их черноты, положив руки на бедра в позе покоя. Словно помолился и пришел к решению.

Мальчик указал рукой на мужчину, а потом указал вниз, в провал. А потом, когда мальчик уже развернулся и пошел к выходу, позади раздался шорох земли и затихающий внизу крик.

Колберну пришлось потрудиться, чтобы добраться до дна долины: он рубил, полз, терял направление и находил его снова, рвал лианы, отталкивал ветки, но наконец достиг цели. Он посмотрел на дом, и ему показалось, что он перенесся в другой мир, в черно-белую фотографию, по которой невозможно определить ни время, ни место.

«Есть ли у тебя ответы?» – подумал он.

Он поднялся на крыльцо, прислонил мачете к косяку, вошел в коридор, касаясь пальцами шершавой штукатурки, и, дойдя почти до конца, нащупал глубокую борозду. Колберн остановился, отступил и увидел фигуру из палочек, вырезанную на стене, а под ней кучку беловатых обломков. Фигура была почти с него ростом. Овальное лицо без глаз и рта. Он провел пальцами по одной руке, по другой, вдоль тела, по ногам.

Колберн взглянул на открытую дверь в конце коридора, проверяя, на месте ли мачете. И снова спросил дом. Есть ли у тебя ответы? Мне нужен только один ответ. Что-то одно. Ты стоишь здесь так долго, все знаешь. Помоги мне.

На долину надвигалась буря, капли дождя ударили по листьям, ветер запел в лианах, и Колберн прислушивался, не скажет ли дом что. Столькие утверждали, что слышали голос долины, и может быть, она говорила и со мной, но сейчас «может быть» недостаточно, мне нужен ответ, мне нужно знать, где она. Он повторял свои вопросы, надеясь на ответ, и когда голоса долины зазвучали в хоре дождя и ветра, он поднял руки и прижал ладони к фигуре из палочек, уронив голову и закрыв глаза. И дом заговорил.

Я такой же, как ты, сказал он. Я так одинок. Погребен во времени. Так далеко. Когда-то здесь звучали голоса. Звучал смех. Зимой я давал им огонь, из моей трубы поднимался дым и уносился в ночь, к звездам, как свидетельство моего существования. Весной по моим полам топотали детские ножки, вокруг рос шиповник и расцветал пышным розовым цветом, а когда шел дождь, они стояли на крыльце, подставляя руки под струи воды с крыши, и брызгались, и дурачились, как и положено детям. Иногда плакали дети, иногда печалились мать и отец, но это никогда не затягивалось надолго, и я обнимал их, и они обнимали друг друга, но однажды они ушли и больше не вернулись. А я все ждал, и шли годы, и падал дождь, и приходила жара, и внутри меня гнездились птицы, и волк затаскивал свою добычу на мое крыльцо, но я верил, что они вернутся. Но никто так и не вернулся, а потом, спустя годы, я смотрел, как по холмам ползут лианы, как без разбора опутывают долину, и деревья, и цветы, и знал, что они доберутся и до меня. Они приближались медленно, но я не переставал наблюдать, и все, что мне было нужно, – чтобы кто-то из них вернулся и увидел, что творится в долине и что станет со мной. Все, что мне было нужно, – чтобы кто-то из них вернулся, взял мачете и вырубил кудзу. Я понимал, что исчезну, и не отрывал глаз от лиан, а они подползли совсем близко, проскользнули подо мной, а потом поползли вверх по стенам, сквозь полы, на крышу, а никто так и не пришел. И вот я исчез и принадлежу кудзу, как и все остальное здесь, и я знаю, что эти лианы несут зло. Как можно остановить это зло?

Расскажи, думал Колберн. Расскажи мне все.

Сколько бы ни прошло времени с тех пор, как я слышал смех и ощущал биение жизни, тому, что приходит сюда сейчас, знаю, не место здесь, и в эти ночи, когда мне страшно, я молю землю, чтобы она расступилась подо мной и поглотила нас и никому бы не пришлось почувствовать то, что чувствую внутри себя я, и хочу закрыть окна и двери, и пленить его, как лианы пленили меня, но мои окна разбиты, мои двери сорваны. И остается лишь страх. Меня бросили здесь. Никто не предупреждал, что так будет. Я думал, быть живым означает нечто другое. Зачем меня создали? Чтобы бросить вот так?

Не знаю, ответил Колберн. У меня нет для тебя ответов. Но можешь ли ты ответить мне. Вот что ты можешь сделать, чтобы снова почувствовать себя живым. Ты можешь дать мне ответ, потому что я такой же, как ты, и задаю те же вопросы. Зачем меня создали, чтобы бросить вот так? Но ты не так одинок, как тебе кажется, потому что она говорила о тебе. Ты чувствовал? Селия показала сюда и сказала, что ты существуешь. Не все про тебя забыли. И есть другие, кто помнит. Те дети наверняка помнят тебя и помнят дождь, стекающий с крыши, и огонь в очаге. Помнят, как мать стряпала на кухне, а отец укладывал их спать. Этого не отнять, и те дети и их отец с матерью живы и помнят тебя. Ты живешь в них, как они жили в тебе, и ты жив в их снах. Разве от этого ты не чувствуешь, что жив?

Мне страшно. Вот почему я знаю, что жив.

Колберн открыл глаза и отнял руки от стены. Он застыл в коридоре, слушая шум бури, а потом повторил то, что сказал ему дом. Мне страшно. Вот почему я знаю, что жив. И знал, что если сдвинется с места, то увидит. Знал, что если дойдет до конца коридора и заглянет в одну из комнат, неважно какую, – увидит своего отца, болтающегося в петле, и его глаза будут открыты, и в них будет мольба, презрение и надлом одновременно. Эти глаза, вечно непроницаемые, в которых он вечно искал нежность. Колберн знал, что его отец висит здесь, качаясь, и хочет еще раз взглянуть на него. Он неподвижно стоял в сером полумраке, внутри черно-белой фотографии, выцветшей и затертой, не желая видеть отца, и тут услышал голос матери из другой комнаты, слабый и дрожащий, как тонкая струйка, и прижал ладони к ушам, и зажмурил глаза, чтобы не слышать, не видеть, но все равно знал, что они здесь: причитающая мать, раскачивающийся в петле отец. Он согнулся, крякнул, и грянул гром, похожий на низкий рык собаки, когда та стояла, просунув голову в дыру в заборе, низкий рык, когда та наблюдала и ждала, чтобы броситься на них – и живых, и еще не рожденных. И дом сказал: я же говорил. Я говорил. Есть вещи, которым здесь не место, и теперь ты убедился сам. И тогда Колберн выпрямился и закричал в ответ. Заткнись. Помоги мне или заткнись, черт подери. Я не их ищу, я ищу Селию, так что или помоги, или заткнись.