Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ) - Адамов Аркадий Григорьевич

— Пожалуйста. — Начальник раскрыл папку, достал отпечатанные на машинке страницы. — Вот, товарищи, пачки сводок за последние полгода. Никаких серьезных уголовных проявлений нет. Мелочевка.

— Что-что? — секретарь горкома подался вперед. — Как вы сказали?

— Мелочевка, — начальник МУРа смутился, — ну это жаргон у нас профессиональный. Значит, мелкие дела, особой угрозы не представляющие. Но и с этими проявлениями мы боремся...

— Это мы знаем. — Секретарь горкома взял сводку, пробежал ее быстро глазами. — Партийная организация столицы в курсе дел своей милиции. Мы многое знаем. Приняли соответствующее решение, обратились в Президиум Верховного Совета, и скоро об этом узнают все. Я понимаю вас так, что организованной преступности нет. Как вы считаете, товарищ Данилов, вы же руководитель борьбой с бандитизмом?

— К сожалению, работа у наших товарищей есть, правда, она приняла действительно несколько иные формы. С начала войны не было заметно активизации старых профессионалов. Кроме банды Потапова — Широкова. Но, как видите, она тоже была инспирирована немецкой разведкой. Сейчас, а именно — сегодня, мы занимаемся одной группой. Возможно, что это именно то, о чем говорили товарищи, — Данилов кивнул в сторону генерала и Королева.

— Значит, так, — секретарь горкома посмотрел на часы, — давайте составим план мероприятий, определим участки работы.

Полесов и Белов

До темноты они сидели в коридоре. Степан нашел двадцатых годов подшивку журнала «30 дней» и читал «12 стульев». Иногда он начинал хохотать, зажимая рот рукой, и старое кресло под ним трещало. Тогда Белов, сидящий у двери, неодобрительно поглядывал на него.

Читать ему не хотелось. Да, наверное, он ничего бы и не понял. Полистал «Огонек» и бросил. Да разве до чтения сейчас? Его оставили в засаде. Слово-то какое! Короткое, опасное слово. Конечно, Полесов читает Ильфа и Петрова, смеется, ему спокойно. И «12 стульев» он открыл для себя впервые, а он, Белов, помнит их почти наизусть. В институте они соревновались, кто лучше знает роман. Выиграл он. На его вопрос: «С какой стороны в Старгород вошел Бендер?» — никто не смог ответить. А вошел-то он со стороны деревни Чмаровки. Такие вот дела были раньше.

Сергей Белов

Перед самой войной родители его уехали в Ташкент к бабушке. А он собрал однокурсников, которые, конечно, были в городе, устроили вечеринку. Танцевали, пели, спорили и говорили о войне. Утром провожали девушек. Утро было пасмурным, улицы пустыми, легкое вино туманило голову, и им казалось, что нет более счастливых людей на земле. А потом выяснилось, что в те минуты, когда они спорили о возможности войны, она уже началась. Он пошел в военкомат в понедельник, выстоял огромную очередь. Ему отказали. Сильный грипп год назад дал осложнение на легкие.

Тогда он решил схитрить, пошел в горком комсомола. И снова медкомиссия...

Родители остались в Ташкенте. Отец прислал пространное письмо, в котором советовал, как сохранить квартиру. Сергей, не дочитав его, порвал, отношения с отцом были выяснены давно, еще в девятом классе.

В сентябре сорок первого он уехал рыть окопы. Под Москву послали бригаду московских вузов. Работали со светла до темна. Прерывались, чтобы поесть из походных кухонь горячую жидкую кашу. Спали здесь же, в землянках. Каждый день приезжали военные инженеры, лазили по окопам, проверяли блиндажи, наносили их на карты. Газет не было, радио, естественно, тоже. Но о том, что творится на фронте, узнавали по приближающемуся его дыханию. Именно дыханию. Так сказал мальчик-первокурсник из ИФЛИ[10], Андрюша Громов.

Ночью они сидели, курили на гребне окопа. Где-то вдалеке, за лесом, грохотала канонада.

— Сейчас он стихнет, — почти прошептал Андрюша.

— Кто? — удивился Сергей.

— Фронт. Он дышит и только ночью засыпает. Слышишь?

— Ты мистик, Андрюша, ты начитался Метерлинка.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Метерлинк здесь ни при чем. Понимаешь, я его так вижу, он словно огромный зверь, ну, типа динозавра, что ли, он ползет все ближе, ближе. Он еще далеко, но мы уже слышим его дыхание.

— Так нельзя, — твердо сказал Сергей, — нельзя превращаться в дрожащего обывателя. Мы все равно его остановим.

— Я понимаю, — помолчав, ответил Андрюша. — Но мне вдруг становится очень страшно, Сережа.

А через несколько дней канонада приблизилась. Казалось, что снаряды рвутся где-то совсем рядом, в нескольких шагах. К часу вместо кухни к ним примчалась полуразбитая полуторка с обгоревшими бортами. Из нее выскочил военный в ватнике, перетянутом портупеей:

— Кто здесь старший?! Немедленно сматывайтесь: немцы прорвались! Немедленно!

С машины бойцы начали стаскивать длинноствольные неуклюжие противотанковые ружья.

— Идите вдоль леса мимо деревни к мосту, — продолжал военный, — не дай бог высунуться на дорогу.

Сергей бросил лопату, подошел к командиру. Под ватником на петлицах алела шпала.

— Товарищ капитан, я умею стрелять из винтовки и пулемета, я «ворошиловский стрелок», чемпион института по стрельбе из нагана, я...

— Короче. Почему не в армии?

— Дважды пытался. Осложнение на легкие.

— Вы кто?

— Белов Сергей, студент второго курса юрфака МГУ.

— Разыщите старшину, получите винтовку. Кстати, здесь есть еще желающие остаться?

Добровольцев набралось восемнадцать человек. Капитан выстроил их в одну шеренгу, прошелся вдоль строя, побеседовал с каждым.

— Белов, — приказал он, — ведите людей на опушку, там старшина Гончак, он переоденет вас и даст оружие.

Через час они получили кирзовые сапоги, ватники, ремни и пилотки. Подъехала машина. В кузове лежали винтовки. Оружие было не новым. На вытертом воронении стволов пятна ржавчины, ложи и приклады треснутые и побитые.

— Давайте, давайте, — торопил старшина, — да не выбирай винтовку, все они одинаковые. Погоди, погоди-ка, как тебя, Белов вроде? Точно, ты пулемет возьми, «дегтяря», тебе капитан приказал выдать. Обращаться умеешь?

И увидев, как Сергей отсоединил диск, умело передернул затвор, как бережно платком начал вытирать прицельную планку, понял старшина, что знает студент пулемет, не как кадровый боец, но для новобранца вполне сносно.

— Товарищ старшина, — попросил Сергей, — мне бы наган.

— А что, точно, — Гончак даже не удивился просьбе, — все правильно. Первому номеру личное оружие положено. Пойди погляди в кабине, там их несколько штук лежит.

В кабине полуторки прямо на полу лежали брезентовые кобуры с наганами.

А на опушку опять подъехала машина с какими-то ящиками, потом еще одна с красноармейцами, но почему-то винтовок у них не было. К четырем часам артиллеристы прямо на руках прикатили три маленькие пушки-сорокопятки, потом связисты протащили тонкую телефонную нитку. Там появился оборонительный рубеж. И если еще сегодня утром окопы и блиндажи были для Сергея абстракцией, чем-то неживым, не имеющим непосредственного отношения лично к нему, то сейчас пулеметное гнездо стало его защитой, и от прочности и надежности этой аккуратно выкопанной ямы с ровной площадкой на уровне груди зависела его жизнь.

Вторым номером Сергею дали Андрюшу Громова. Дотемна они провозились с окопом. Оказывается, вырыть его было полдела, главное — обжить, приспособить к себе. Когда совсем стемнело, старшина принес две банки мясных консервов, хлеб и сахар.

— За чаем сходите, там ребята вскипятили. Ну как, студенты, не страшно?

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

— Страшно, товарищ старшина, — сказал Андрей.

— Молодец, что правду говоришь. Только в кино не страшно, когда войну показывают.

— А вы как же? — спросил Сергей.

— Попривык я, Белов, кадровый я, еще финскую ломал. А так оно, конечно... Жить всем охота. Ну, давайте за чаем.

Они пили чай в темноте, и он казался им необыкновенно душистым и вкусным, и консервированное мясо, облепленное блестками желе, казалось вкусным, и хлеб. И, сидя на дне окопа, Сергей вдруг понял, что раньше он просто не обращал внимания на массу прекрасных вещей, которые окружали его. Они казались ему обыденными и скучными. Но почему-то этой ночью у него словно обострилось зрение, и он увидел то, чего не мог видеть раньше. Потому что то «раньше» отдалилось от него и стало прошлым, в которое нет и не будет возврата, а будущее... Его могло тоже не быть. Теперь он жил в одном временном измерении — настоящем, а оно было короткое, как миг.