Эллери Квин - Кот со многими хвостами

Но взгляд его оставался стеклянным и неподвижным.

Эллери приехал прямо из больницы «Бельвю» вместе с Селестой Филлипс и Джимми Маккеллом, его правая рука была в лубке, он сидел и молча слушал. Его еще не покинуло ощущение нереальности происходящего. Присутствовали также комиссар полиции и окружной прокурор, а в половине пятого утра прибыл мэр, еще более бледный, чем арестованный.

Но сидящий на стуле старик в грязной одежде, казалось, не видел никого из них. Они чувствовали, что он находится в состоянии прострации, естественной в подобной ситуации.

Его рассказ о девяти убийствах был интересен, главным образом, деталями. Исключая некоторые неточности, очевидно являющиеся следствием боли, потрясения, эмоционального и физического истощения, показания Казалиса были безупречными.

Наименее удовлетворительный ответ был дан на единственный вклад Эллери в ночной допрос.

Когда арестованный умолк, Эллери склонился вперед и спросил:

— Доктор Казалис, вы заявили, что не видели никого из жертв со времени их младенчества. Следовательно, как личности они ничего для вас не значили. Тем не менее, вы что-то имели против них. Что же? Почему вы чувствовали, что должны их убить?

«Потому что поведение психопата выглядит немотивированным, только когда судишь с позиции здравого рассудка», — ответил доктор Казалис.

Арестованный повернулся на стуле и посмотрел туда, откуда исходил голос, но было ясно, что он ничего не видит из-за света, направленного в его исцарапанное лицо.

— Это мистер Квин? — спросил он.

— Да.

— Сомневаюсь, мистер Квин, — сказал арестованный дружелюбным, почти снисходительным тоном, — что вам хватит чисто научного багажа, чтобы понять это.

Воскресное утро уже наступило, когда им удалось избавиться от репортеров. В одном углу такси сидел Джимми Маккелл, обнимая Селесту, а в другом Эллери нянчил свою неподвижную руку, глядя в окошко не из деликатности, а в силу желания видеть, что за ним происходит.

Этим утром город выглядел по-другому.

Не только выглядел, он по-особенному благоухал и звучал.

Воздух казался напоенным музыкой. Возможно, это были колокола, звонившие во всех церквах — с востока на запад. Adeste fidelis![115] Придите, и дано будет вам!

В жилых кварталах открывались закусочные, бакалейные лавки, аптеки, газетные киоски.

Откуда-то доносился шум надземки.

Иногда попадался ранний прохожий, потиравший руки от холода.

На стоянке были припаркованы такси. Заговорило радио, и водители напряглись, слушая сообщение. Вокруг начали собираться люди.

Нью-Йорк просыпался.

Глава 12

Нью-Йорк проснулся, но еще пару недель жуткое видение продолжало маячить. Если бы знаменитая радиопередача о вторжении на Землю инопланетян[116] оповестила о реальном событии, люди выстраивались бы в очереди, чтобы посмотреть на останки марсиан, а не удивлялись бы собственной доверчивости. Теперь, когда монстр сидел в клетке, где его можно было увидеть, услышать, ущипнуть и даже пожалеть, Нью-Йорк также становился в очередь. Зрелище рассеивало ужас, и люди говорили о минувших событиях, стыдясь своего поведения и испытывая в то же время радостное ощущение безопасности. Кот оказался всего лишь полоумным стариком, а что значил один псих против целого города? Сдать его в архив и забыть, тем более что День благодарения[117] не за горами. Нью-Йорк смеялся.

Однако улыбка Кота, как и его британского кузена из Чешира[118], долго парила в воздухе, когда все остальное уже исчезло. Это была улыбка не старика в тюремной камере, ибо он не улыбался, а монстра из кошмарного сна. Взрослые все еще не могли забыть кошмара, и это плохо влияло на детей, обладающих более короткой памятью, но менее крепкой психикой.

Затем, на следующее утро после Дня перемирия[119], останки молодой девушки, впоследствии идентифицированной как Рева Ксавинцки из Флашинга, были обнаружены в заливе Ямайка. Она была изнасилована, изуродована и расчленена. Ужасные подробности этого дела сразу привлекли к себе внимание, и к тому времени как убийца — дезертир из армии, типичный образчик сексуального маньяка, — был пойман, все думали только о нем. Поэтому слово «Кот» стало вызывать у взрослых ньюйоркцев ассоциации только с маленьким домашним животным, которому свойственны чистоплотность, независимость и полезный аппетит на мышей. Неизвестно, произошло ли то же самое с ньюйоркцами младшего поколения, но, во всяком случае, большинству родителей казалось, что перед Днем благодарения, за которым маячило Рождество, в сновидениях их детей Кота вытеснили индейка и Санта-Клаус. Возможно, они были правы.

Однако было и меньшинство, сохраняющее особый интерес к делу Кота. Для одних — чиновников, репортеров, психиатров, членов семей жертв — оно являлось вопросом долга, выполнения задания или же объектом профессионального либо личного внимания. Для других — социологов, психологов, философов — поимка убийцы девяти человек стала сигналом приступить к научному анализу поведения жителей города с начала июня. Первую группу интересовал Эдуард Казалис, а второй — было на него наплевать.

Тем временем заключенный пребывал в мрачном настроении. Он отказывался говорить, а иногда и есть. Казалось, он живет только ради свиданий с женой, которую постоянно призывал. Миссис Казалис в сопровождении сестры и ее мужа прилетела из Флориды 30 октября. Она не желала верить сообщениям об аресте мужа, о признании в нем Кота и заявляла репортерам в Майами и Нью-Йорке, что «тут какая-то ошибка, и этого не может быть». Однако это продолжалось лишь до первой встречи с мужем. После свидания с ним миссис Казалис вышла смертельно бледная, на вопросы прессы молча качала головой и направилась прямо домой к сестре. Пробыв там четыре часа, она вернулась в свою квартиру.

В первые дни после ареста Кота именно его верной спутнице пришлось принять на себя всю силу враждебности окружающих. На миссис Казалис показывали пальцем, над ней смеялись, ее преследовали. Сестра и ее муж исчезли — никто не знал, куда они уехали. Горничная покинула миссис Казалис, и она не смогла нанять другую. Домовладельцы потребовали освободить квартиру и дали понять, что в случае отказа используют любые средства для выселения. Миссис Казалис не сопротивлялась — сдав мебель на хранение, она переехала в маленький отель, но, когда на следующее утро администрация узнала, кто она такая, ее попросили немедленно выехать. На сей раз миссис Казалис поселилась в мрачных меблированных комнатах на Хорейшо-стрит в Гринвич-Виллидж, где ее и разыскал старший брат, Роджер Брэхем Меригру из Бангора в штате Мэн.

Визит мистера Меригру к сестре не продлился долго. Он прибыл в сопровождении субъекта с рыбьей физиономией и портфелем в руках. Когда без четверти четыре утра они вышли из дома на Хорейшо-стрит и обнаружили поджидающих репортеров, спутник Меригру закрыл его собой, дав ему возможность сбежать, и сделал заявление, которое днем появилось в газетах: «Как адвокат мистера Меригру, я уполномочен заявить следующее. Мистер Меригру несколько дней пытался убедить свою сестру, миссис Казалис, присоединиться к ее родне в штате Мэн, но она отказывалась. Поэтому он прилетел в Нью-Йорк, чтобы попытаться уговорить ее при личной встрече. Миссис Казалис снова отказалась. Мистеру Меригру остается только вернуться домой». На вопросы репортеров, почему мистер Меригру не остался с сестрой в Нью-Йорке, адвокат из Мэна огрызнулся: «Спросите об этом его самого». Позднее бангорская газета попыталась вытянуть несколько слов из Меригру. «Муж моей сестры безумен, — заявил он. — У меня нет причин защищать маньяка-убийцу. Вся эта шумиха просто несправедлива по отношению к нам. Любые дальнейшие заявления должны исходить только от моей сестры». Обширные деловые интересы Меригру распространялись на всю Новую Англию, ему не нужны были скандалы.

В итоге миссис Казалис пришлось выдерживать испытание в одиночку, живя в убогих меблированных комнатах, осаждаемых репортерами, навещая мужа и становясь с каждым днем все более мрачной и молчаливой.

Она наняла для защиты мужа знаменитого адвоката Дэррелла Айронса. Он ни о чем не распространялся, но пошли слухи, что ему приходится нелегко. Говорили, что Казалис отказывается от защиты и не желает сотрудничать с психиатрами, которых Айронс постоянно присылал к нему в камеру. Начали поступать сообщения о диких приступах гнева, попытках физического насилия и бессвязном бреде со стороны заключенного. Те, кто хорошо знал Айронса, утверждали, что он сам распускает эти слухи, и они вряд ли соответствуют действительности. Было ясно, какую линию изберет защита, так как окружной прокурор твердо намеревался преследовать в суде Казалиса как человека, полностью отдававшего себе отчет в своих поступках, он демонстрировал это в повседневной жизни, даже в период совершения преступлений. Казалис безусловно способен действовать рационально и, таким образом, в юридическом смысле должен считаться вменяемым, независимо от того, каким он будет считаться с медицинской точки зрения. Говорили, что у прокурора имеются веские аргументы в виде бесед заключенного с назначенным мэром специальным следователем и инспектором Ричардом Квином из Главного полицейского управления в ночь убийства Ленор Ричардсон, когда он излагал свою «теорию» дела Кота, указывающую на законченного психопата. Окружной прокурор якобы утверждал, что это был продуманный акт со стороны убийцы с целью направить расследование на поиски «полного идиота» и отвлечь внимание от версии, что за удушениями стоит вполне вменяемая личность.