Уолтер Саттертуэйт - Кавалькада

Он встал, вышел из комнаты и через минуту вернулся с клочком бумаги. Передал его мне и сел.

— Спасибо. Еще немного вопросов.

— Да?

— Есть такой член партии, зовут его Гуннар Зонтаг. Думаю, он мог быть в прошлый понедельник в Берлине, но у него есть друзья, которые утверждают, что его там не было. Один из них сказал, что в понедельник обедал с ним в «Тамбози».

Мюллер кивнул.

— Это я, наверно, могу выяснять. Я знать там один официант. И что, он сказал, они ели?

— Семгу.

Мюллер улыбнулся.

— Может, нам повезти, да? Может, там не быть семги в понедельник. Это иметь отношение к смерть англичанки, мисс Грин?

— Да. Но будьте осторожны с вопросами. Я не хочу, чтобы вы попали в беду.

Он снова улыбнулся.

— Я тоже. У вас есть адрес этот Зонтаг?

— Нет.

— Неважно. Я сам находить.

Я задал ему еще несколько вопросов и получил полезные ответы. Минут через пять я встал.

— Благодарю за помощь, — сказал я.

Мюллер поднялся с кресла.

— Франц говорить, он вам доверять.

Лично мне Биберкопф ничего подобного не говорил.

— До известной степень, — добавил Мюллер и улыбнулся.

Мюллер рассказал мне, как добраться до ближайшей большой улицы, Белградштрассе, где можно поймать такси. Добравшись до указанной улицы, я поймал такси и поехал по адресу, который дал мне Мюллер, — к Хаусхолду.

Хаусхолд оказался маленьким дерганым человечком, которому, пожалуй, стоило сменить работу. Мюллер оказался прав. Хаусхолд был авантюристом, а может, и паразитом, но он никого никогда не убивал и даже не пытался. И после визита офицера полиции Мюллера, а потом и моего он, похоже, сожалел о том, что сболтнул в берлинском баре больше, чем обо всем остальном в жизни. Я извинился за беспокойство, вышел от него, снова поймал такси и вернулся в «Байеришер Хоф».

Было девять часов вечера. Я поговорил с дежурным. От Купера по-прежнему никаких вестей.

Я прошел в ресторан, поужинал рыбой и салатом, затем переместился в бар. Сел за столик, заказал выпивку и стал ждать мисс Тернер.

Гостиница «Байеришер Хоф»

Суббота, вечер

19 мая

Дорогая Евангелина!

У меня немного кружится голова. ЭТО может случиться сегодня.

Ты не забыла про ЭТО? Мы говорили об ЭТОМ у мисс Эпплуайт. Ты определила ЭТО как «полный, безвозвратный и вожделенный отрыв девушки от тряпичных кукол».

Эрик остановился в той же гостинице, что и мы. Я уже писала? Неважно. Суть вот в чем: в фойе, перед тем как проводить меня сегодня в бар, где меня ждал господин Бомон, он предложил, чтобы я потом зашла к нему в номер выпить.

Ой, забыла сказать, что в такси, когда мы возвращались из ресторана, он меня поцеловал, и я ответила на его поцелуй.

Но, пожалуй, стоит начать все сначала.

Итак. Днем мы с господином Бомоном встречались кое с кем из мерзкой нацистской партии, на которую, увы, мы работаем.

Когда мы вернулись в гостиницу и проходили через вестибюль, вдруг появился Эрик, такой же красивый и элегантный, как всегда. Можешь мне поверить, его присутствие ощутимо даже физически. Возникает чувство, будто на него постоянно направлен какой-то потусторонний прожектор. А все вокруг кажется лишь мутным фоном.

На мгновение, когда я впервые его увидела, я прямо остолбенела. От радости, но все же остолбенела.

Господин Бомон отправился по каким-то делам, и мне представилась возможность расспросить Эрика о его встрече с Биберкопфом.

Помнишь винтовку? Которую полиция нашла в Тиргартене? Так вот, Эрик сказал сержанту, что по излучению, исходящему от винтовки, он установил, что из нее в господина Гитлера не стреляли.

Как человек, не верящий в оккультизм, сержант, разумеется, не поверил. Он расспросил Эрика, где тот был в день покушения. Эрику удалось доказать сержанту, что в это время он был в компании знакомых.

Теперь про сегодняшний вечер.

Мы поужинали в гостинице «Френкишер Хоф», где еда хоть и напоминала французскую, но так ею и не стала.

За ужином я рассказала Эрику о том, что стало меня всерьез беспокоит.

— Большинство этих людей, — заметила я, — членов партии, непримиримые антисемиты.

Он кивнул.

— Да, многие. Они ищут козлов отпущения, чтобы возложить на них вину за разруху в Германии. Так уж вышло, что многие банкиры-евреи использовали войну для собственной выгоды — и приумножили свое состояние.

— Но ведь наверняка не все спекулянты были евреями?

— Конечно, нет. Но многие были. И это, понятно, породило недовольство.

— Но мне все же кажется, — сказала я, — что причина ненависти не в деньгах, а в чем-то другом, более серьезном. Такое впечатление, что эти люди, партийцы, всем своим существом ненавидят евреев, всех евреев. И только потому, что они — евреи.

— К сожалению, иногда и такое бывает. Поймите, Джейн, многие евреи оказались слишком умными, и во вред себе. Поскольку традиционно они законопослушны, привыкли во всем полагаться на здравый смысл и отстаивать свои доводы, главное для них — образованность.

— И что же в этом плохого?

— Да в общем-то ничего. Только из-за этого во многих профессиях их стало слишком много. Среди врачей, юристов, издателей и ученых евреев куда больше, чем среди всего населения в целом.

— Ну а в этом-то что плохого?

Он улыбнулся своей кривоватой улыбкой.

— В лучшем из миров, Джейн, ничего. Но в наше время ни один мир нельзя считать лучшим. И здешний мир, Германия, особенно далек от совершенства. Благодаря своим успехам евреи сделались объектом зависти и неприязни.

— Но почему именно все евреи в целом?

— Потому что большинство немцев, как мне думается, считают, что евреи сначала считают себя евреями, а уж потом немецкими гражданами.

— Но если и так, что же в этом такого ужасного? Разве нельзя быть одновременно евреем и немцем?

— Конечно, можно. И, вне всяких сомнений, многие евреи действительно считают себя истинными гражданами Германии. Но Германия-то сейчас на грани катастрофы, Джейн. Большинство немцев считает, что мы все должны держаться вместе, без каких бы то ни было сомнений, без дележки на своих и чужих, чтобы не дать стране рухнуть в пропасть.

— Значит, вы считаете, евреи должны… но что именно? Отступиться от своей веры?

— Нет, конечно же, нет. Но мне кажется, они должны ясно показать остальным немцам, что они хотят вместе с ними крепить безопасность Германии во имя будущего.

— И это все, что нужно? Вы и в самом деле думаете, что, если они так и сделают — объяснят все ясно и четко, — другие немцы перестанут их ненавидеть?

Еще одна улыбка.

— Нет. С нынешними немцами такого не случится. Старые привычки живучи. Но я верю, если евреи помогут возродить Германию, следующее поколение немцев будет видеть в них братьев, преданных Германии.

Тут я вспомнила Вагнеров, их отвратительную непроизвольную злобу. Злобу, которую отчасти унаследовали их дети.

— Но хватит об этом, — сказал он. — Давайте поговорим о вас. Как ваше расследование?

— Извините, Эрик, но я…

Он поднял руку и улыбнулся. Спокойной, мягкой, пленительной улыбкой.

— Извините. Конечно, вы не вправе рассказывать. Тогда скажите хотя бы, как вам Германия. Так что вам понравилось больше, Берлин или Мюнхен?

И мы говорили какое-то время о Германии, не спеша пили кофе и коньяк. Потом Эрик заплатил по счету, мы вышли на улицу и сели в ожидавшее нас такси.

Теперь переходим к поцелую.

Мы сидели в такси, и мелькающие мимо фонари на бульварах создавали в салоне бесконечный калейдоскоп света и тени: свет, скользящий в темноту, тень, скользящая к свету, предметы, растворяющиеся в темноте и вдруг возникающие снова, такие четкие и яркие. Эрик повернулся ко мне, положил левую руку на спинку сиденья у меня за шеей и заглянул мне прямо в глаза.

— Джейн, — сказал он, — мне нужно кое-что вам сказать.

Его лицо на мгновение скрылось в тени, затем возникло снова.

Глаза казались темными-претемными. В таких глазах можно запросто утонуть. Похоже, кое-кто это уже успел.

— Да? — сказала я.

— Что бы ни случилось, — проговорил он, и от его глубокого голоса у меня по спине побежали мурашки, — я хочу, чтобы вы знали: те недолгие часы, что мы провели вместе, были, наверно, самыми незабываемыми в моей жизни.

— Я…

— Нет, ничего не говорите. Я только хочу, чтобы вы знали. Мне нужно было это сказать.

— Я… Ну что ж, спасибо, Эрик.

Он улыбнулся, и в белом, мелькающем свете я увидена опять ту же кривоватую улыбку, которая никогда не доходит до его глаз.

Он наклонился ко мне и осторожно приложил правую ладонь к моей щеке. Ладонь была теплая, но сухая, и мне показалось, что каждая частичка моего тела, вместе с тем участком, который удостоился нежданного внимания, может чувствовать это прикосновение и радоваться ему. Мое сердце внезапно забилось, как барабанщик в разошедшемся не на шутку джаз-бэнде.