Уолтер Саттертуэйт - Клоунада

Если честно, Ева, то это была вовсе не sangfroid, а просто шок. Мне такое и в голову никогда бы не пришло. Что, несомненно, говорит о моих безусловных детективных способностях.

Но вернемся к мисс Рендалл. Она сидела на диване в солнечной комнате и беседовала с одним из faux[61] французов. Заметив Эжени, она широко распахнула фиалковые глаза, радостно улыбнулась, похлопала свою собеседницу по руке, встала и проплыла сквозь толпу, слегка наклонив гордую головку и раскинув изящные руки. На ней была широкая шелковая красная юбка с поясом и широкая блузка цвета лаванды с рукавами фонариком и большим открытым воротником. На шее — колье с большим аметистом посередине. Немногие рыжие женщины рискнут нацепить на себя столько красного, но фиалковый цвет глаз ей это позволял, и она выглядела шикарно.

Они с Эжени обнялись, должна признать, довольно холодно — с обычной, свойственной французам теплотой. Быстрое дружеское объятие, легкий поцелуй в обе щеки. Но, стоя рядом, они представляли собой великолепную пару: обе красивые, только одна — бледная и хрупкая, типичная парижанка, а другая — яркая, энергичная, пышущая жизнью американка.

— Давненько не виделись, — сказала мисс Рендалл по-французски, держа Эжени за руки. — Ты выглядишь потрясающе.

— Спасибо, — улыбнулась Эжени. — Ты тоже, как всегда, великолепна. Вирджиния, это моя добрая приятельница мисс Тернер из Англии.

— Вот как, — сказала мисс Рендалл и повернулась ко мне. Ее фиалковые глаза встретились с моими, она по-мужски протянула мне руку, и я ее пожала. — Очень рада с вами, познакомиться, — сказала она. Ее пожатие было крепким, пальцы — теплыми. — Эжени так восторженно рассказывала о вас сегодня утром по телефону. Надеюсь, вы столь же умны и очаровательны, как она говорила. Эжени всегда говорит правду. — Она улыбнулась. — Такой уж у нее недостаток. Правда, она не сказала, что вы очень красивы. — Она отпустила мою руку.

Я порадовалась, что волосы у меня закрывают уши, потому что мне вдруг показалось, что у меня вместо ушей раскаленные хлебцы.

— Спасибо, — промямлила я. — Боюсь, Эжени преувеличивает мои достоинства.

— Вот тут я сомневаюсь. К тому же она явно не преувеличила, когда сказала, что вы свободного владеете французским. Вы жили во Франции?

— Нет, просто я приезжала сюда несколько раз, когда была еще девочкой. Уже столько лет прошло.

Она улыбнулась.

— Не так уж много, думаю. Вы говорите по-французски, как чистокровная француженка.

— Спасибо. Но я даже близко не могу сравниться с вами.

— Ерунда. Итак. Не хотите что-нибудь выпить? Шампанского? Или что-нибудь съесть? В столовой полно всякой всячины.

— Спасибо, но я ела всего несколько часов назад.

— Тогда пойдемте. Вы должны познакомиться с гаремом. Эжени, ты позволишь мне ненадолго похитить твою подругу?

Эжени улыбнулась.

— Если поклянешься, что приведешь ее назад.

— Я никогда не клянусь, — заявила мисс Рендалл, подняв точеный подбородок. — Жизнь так переменчива, что ни в чем нельзя быть уверенной. Почему я должна вести себя иначе? — Она улыбнулась, протянула руку и слегка коснулась плеча Эжени, и это простое движение, так похожее на прикосновение Эжени ко мне, показалось мне куда более интимным, чем их объятие при встрече. — Впрочем, я постараюсь, — пообещала она.

Мисс Рендалл элегантным жестом взяла меня под руку и повела через толпу гостей.

Она одного со мной роста и по меньшей мере на десять сантиметров выше большинства присутствующих здесь женщин. Я всем нутром ощущала обращенные к нам взгляды. Некоторые быстро отводили глаза, другие просто таращились, кто-то смотрел задумчиво, оценивающе, а кто-то — даже враждебно. Я вдруг почувствовала, будто оказалась на сцене в роли, прекрасно знакомой всем присутствующим и совершенно мне неизвестной.

Она показала мне столовую, где на длинном столе громоздилась куча всякой снеди: серебряные ведерки, покрытые росой от наполнявшего их льда, с бутылками шампанского, серебряные подносы с черной икрой и foie gras с семгой и осетриной, ростбиф, огромный деревенский окорок, пышная индейка, баранья ножка, четыре-пять корзинок с куриными окорочками, два-три подноса с сырами — кругами бри и камамбера, и большие ломти chèvre.[62] Если бы я не наелась так за обедом, то, наверное, повела бы себя как настоящая свинья.

Мисс Рендалл показала мне спальню — снова бархат, снова тигровые шкуры, снова портреты в рамках на стене и обширная старинная кровать с пологом из вишневого дерева; а потом она показала мне ванную комнату с зеркальными стенами, с утопленной в пол мраморной ванной с позолоченными кранами. Затем она вывела меня в сад — там, среди кустов роз, куманики и плюща она соорудила маленький очаровательный мраморный храм в дорическом стиле. Он служит, сообщила мне она, для показа пьес, сочиненных и поставленных ее друзьями. (Полагаю, эти пьесы не сильно отличаются по теме и содержанию от тех, которые исполняли мы с тобой теми теплыми, полными смеха ночами у госпожи Эпплуайт.)

Будь она хоть чуточку другой, мне бы вся эта роскошь, да и она сама, показались угнетающими. На столе было столько еды, что ее хватило бы с лихвой, чтобы прокормить целую шахтерскую деревню в Уэльсе в течение полугода, а кроме того, весь Уэльс в течение другой половины. От эдакой роскоши, как у нее, я чувствовала себя неуютно, а порой даже воинственно. Слишком часто за несколько лет моей лондонской юности я ощущала на затылке ледяное дыхание нищеты. Зато мисс Рендалл этого дыхания не ощущала никогда, и, скорее всего, даже не представляла себе, что такое бывает.

Но она получала такое огромное и явное удовольствие от своей жизни и вещей, которыми она ее украсила, и с такой щедростью делилась ими с друзьями (и даже со старой девой, ее новой знакомой), что полностью меня обезоружила. То, что эта красивая, талантливая и умная женщина испытывала радость от моего общества, разумеется, никак не повлияло на мое отношение к происходящему.

— Пойдемте, — сказала она и, взяв меня за руку, повела вниз по дорожке между двумя величественными рядами итальянских кипарисов с южной стороны дома, где опять же между кустов роз стоял побеленный, крытый соломой каменный коттедж. Этот маленький домик, приютившийся в самом сердце Парижа (как с географической, так и с культурной точки зрения) являл собой настоящее чудо; казалось, только мгновение назад его каким-то чудесным способом перенесли сюда из Котсуолда.

— Моя студия, — сказала она, открыв дверь и приглашая меня жестом зайти.

Единственная комната в домике была почти пустая, по-спартански: несколько ковриков на синевато-сером полу, в углу каменный камин, почерневший от частого пользования. Кроме мольберта там еще были простой деревянный шкаф, два простых деревянных стула и простой деревянный стол, заваленный скрюченными тюбиками с краской, тряпками в ярких следах краски, закрытыми пробками бутылочками и тонкими деревянными кистями, которые, несмотря на пятна, были связаны в аккуратные пучки. В воздухе стоял липкий запах красок и растворителя, а вокруг повсюду висели картины, в основном портреты, — наверное, не меньше сотни. Все они были без рам и разных размеров — от почти миниатюр до картин среднего размера, полметра на метр. Некоторые висели, казалось бы, в полном беспорядке на всех стенах, но большая их часть стояла вдоль стен на полу.

(Как я узнала позднее, стены ателье мисс Гертруды Стайн так же плотно завешаны картинами — многие из них я успела рассмотреть, прежде чем мое внимание было отвлечено прибытием господина Бомона и его спутницы-коротышки. Для сравнения, должна признаться, картины мисс Рендалл понравились мне больше, чем многие из тех, что я видела у мисс Стайн. Впрочем, на мое впечатление, конечно, могло повлиять то умственное и физическое состояние, в котором я находилась, когда их рассматривала. А может — усталость. Или досада. Или омерзительный вид его спутницы.)

Я некоторое время стояла, оглядывая комнату.

— Мои друзья, — улыбнулась мисс Рендалл, но я не поняла, что она имеет в виду — людей, на них изображенных, или сами картины. Задним числом я решила, что она все же имела в виду картины.

Мисс Рендалл отошла в сторонку и смотрела, как я медленно двигаюсь вдоль одной стены, разглядывая ее творения, — как будто я и в самом деле достаточно искушена в живописи, чтобы выносить серьезные суждения в этой области.

Ты знаешь, что из меня еще тот искусствовед. Но ее картины мне очень понравились. Она явно училась у импрессионистов и, как большинство из них, предпочитала быстрые, легкие и яркие мазки, стараясь передать смутную игру света и тени; разумеется, куда важнее и сложнее передать ту же игру теней в натуре изображаемого человека. Когда я смотрела на эти портреты, в их глубину, у меня было ощущение, что я узнаю в них живых людей, угадываю жадный блеск в глазах солидного джентльмена или кривую, самовлюбленную усмешку на губах вон той молодой gamine.[63]