Джемма О'Коннор - Хождение по водам

Вот в поле зрения показался Джон Спейн, его было легко узнать по желтому комбинезону. Он, сгорбившись, сидел на корме и, сжимая румпель, вел суденышко по гребням и впадинам – вверх и вниз, вниз и вверх. Спейн дернул лесу, смотал, забросил снова. Там, где устье реки превращалось в бухту, сгрудилось еще несколько небольших рыбацких лодок. Неподалеку на выступающих из воды камнях стайка бакланов сушила расправленные крылья. Над головой, наполняя воздух криками, водили хоровод чайки. Одинокий баклан обозревал с вышины окрестности. На поверхности реки плясали волны, они были выше там, где русло сужалось. Ниже по течению поток реки наталкивался на встречную силу прибоя, и вода закипала бурными водоворотами, заворачивая в заливчики и выплескиваясь обратно из бухточек. Чайки кидались вниз и, расправив крылья, скользили над гладью воды, а ближе к берегу, словно на ходулях, бродили болотные птицы, сгибали шеи и выхватывали из глубины добычу. По мере того как усиливался ветер и поднималось волнение, громче позвякивала оснастка яхт и казалось, будто на склон поднимается стадо. «Алкиона» дрогнула и развернулась вокруг швартовочного буя, словно приглашая на танец меньшую по размерам «Кинару». В брызгах пены за суденышками вдруг возникла радуга, и лучики солнца сверкнули на стальных леерах и опорах. На противоположном берегу, у самой кромки воды, бойкие маленькие трясогузки кланялись в такт собственным порывистым шажкам. Стайка запоздалых ласточек низко пронеслась над принесенными приливом морскими водорослями, которые, засыхая, расцвечивали розоватыми и зелеными пятнами бесконечную массу буровато-серых, выступающих над водой камней. Когда появлявшееся из-за облаков солнце освещало гряду холмов, те вспыхивали золотыми и пурпурно-коричневатыми красками осени. Вдали бордовой точкой полз трактор. Сложенные без раствора невысокие каменные бордюры обозначали границы полей. Не правильно-регулярные, а беспорядочно переломанные, словно застывшие в отчаянной попытке освободить землю от своего нелепого присутствия.

На противоположном берегу по склону холма к реке зигзагами спускался лабиринт заборов, и там, у разрушенной церкви за оградой, было маленькое кладбище. Под одним крестом нашли последнее пристанище более пятидесяти детей – безвестных, безымянных жертв голода 1840-х годов.

Сельские жители врезают свою историю в землю, подумал Рекальдо. А чужаки – преходящи. Носятся по волнам, пока их на мгновение не прибивает к какому-нибудь берегу, и удивляются, почему никто особенно не радуется, когда они появляются, и не горюет, если они снова пропадают. Приходят и уходят вместе с временами года, врываются в здешний мир, своей суетой нарушают размеренный ритм существования и под влиянием красот природы проникаются заблуждением, что перемена мест способна изменить и сделать богаче их скоротечные жизни. Но неизменно в основе своей остаются прежними. В итоге сдаются и, ничего не добившись, исчезают, унося с собой раздражение и недовольство. Приученные городской жизнью к вечному соперничеству, они тащат и расхищают все, что попадается им на глаза, нарушают хрупкое равновесие сельского бытия так, что в итоге деревенские жители уже не в состоянии продолжать жить в построенных предками домах и возделывать родовые поля.

Солнце отразилось от оконного стекла в Корибине, и Рекальдо, стараясь уловить присутствие людей, принялся фокусировать бинокль. Сердце до боли, до отчаяния стремилось к Крессиде. Но в доме по-прежнему никого не было.

Он уложил бинокль в футляр, достал мобильный телефон и наудачу набрал номер Донованов. Ответил муж Мэрилин Огив и, стараясь перекричать орущего Лайма, подтвердил, что у его жены в самом деле в понедельник случился выкидыш, но теперь она поправляется.

– Мэри в палате номер десять, – объяснил он. – Хотели сегодня выписывать, но я могу за ней заехать лишь завтра, ближе к обеду.

– В котором часу ее увезли в понедельник? – спросил Рекальдо.

– Кажется, около пяти. Нет, пожалуй, ближе к шести. Меня не было дома. Наша соседка миссис Хасси забрала детей, а миссис Суини отвезла Мэрилин в больницу. – Стив понятия не имел, когда вернулась из города Крессида и возвращалась ли вообще. – Я решил, что она осталась в Корке.

– Почему вы пришли к такому заключению?

– Сам бы так поступил на ее месте. Спешить ей особенно некуда, так говорит Мэрилин.

– Гил был с ней?

– Собака? Нет.

– Гил – это ее сын, – сухо поправил Рекальдо, – а кличка собаки Финнеган.

– Извините, – смутился Донован и сказал, что, насколько ему известно, сына с ней не было, хотя с уверенностью утверждать он бы не взялся. А вот собака как будто находится на псарне миссис Рейли неподалеку от Кишаума.

Рекальдо дал себе на раздумье несколько минут, прежде чем позвонил Коффи и сообщил ему о разговоре со Стивом.

– Хорошо, – отозвался тот. – Я повидаюсь с миссис Донован, пока она в больнице. Подождите секунду, не отключайтесь. – Сержант услышал, как он с кем-то говорит, и ему показалось, что он узнал дублинский акцент Макбрайда. – Рекальдо, – послышалось в трубке, – дайте-ка мне домашний телефон Донованов. Переброшусь парой слов с мужем, прежде чем побеседовать с женой. А что с янки?

– Никаких признаков. Заблокировал ворота машиной и сижу жду.

– Поболтайтесь там еще пару часиков, – попросил суперинтендант. – Я позвоню вам позже – домой.

– Если застанете, – пробормотал Рекальдо, укладывая мобильник в карман.

Он снова вспомнил Розу О'Фаолейн. Она была права, когда говорила, насколько трудно судить об Эванджелин Уолтер. Попытка оценить, как отнеслись к ее смерти местные жители, оказалась тоже непростой и одновременно обескураживающей: ее убили – она позволила себя убить! – это событие затронуло всю общину. Округу, словно миазмы, отравлял позор. У Рекальдо по спине пробежал холодок.

Бессмысленные обрывки информации бесплодно кружили в голове, но не складывались в целостную картину. Будто в безумном покере возникали версии, и ни одна не имела отношения к истине:«Спейн, О'Дауд и Суини, чье отсутствие с каждым часом казалось все более подозрительным. И разумеется, он сам, поскольку всеми силами старался выгородить Крессиду.

Рекальдо в очередной раз вспомнил разговор с миссис О'Фаолейн, и это навело его на мысль об О'Дауде. Весельчак явно многое знал, но, чтобы выудить информацию, надо было знать», на какие кнопки нажать. Сержант решил еще раз мысленно проанализировать его алиби. И начать не с вечернего инцидента в Тумайлборрисе, а с середины вторника.

Весельчак не раз упоминал, что целью его поездки являлся Дублин, при этом тщательно избегая любого упоминания о прогулке на яхте, и это свидетельствовало – по крайней мере так считал Рекальдо – о том, что он хотел замять особую важность этого события.

О'Дауд тонко дал понять, что ехал в столицу. Сказал: «Я вел машину по шоссе из Корка в Дублин»,. – и сделал ударение на слове «Дублин». А так кстати возникший, будто из шляпы фокусника, патруль – просто гениальный ход.

Но разве не могло быть, что ехал он не в Дублин, а в какое-нибудь место значительно ближе? Например, в Тумайлборрис? Или в Тарле?

Роза О'Фаолейн предложила хорошее объяснение, которое в момент их разговора отозвалось в его голове звоночком, и теперь Рекальдо вернулся к нему и стал серьезно обдумывать. Коллекционер, с которым намеревалась встретиться миссис Уолтер, жил в двух шагах от того места, где, по словам Весельчака, у него кончился бензин. Это подтверждали телефонный номер Мура-Робертсона и атлас автомобильных дорог графства Типперэри. Может быть, Эванджелин направила О'Дауда к нему? Нос какой стати? Или – от безумного предположения у Рекальдо перехватило дыхание – поездка была связана с девушкой, о которой Финбар сказал, что она не Крессида? Либо дело все-таки было связано с гостиницей?

Сержант перебирал один вариант за другим. Но где-то в подсознании зародилась мысль, что Эванджелин Уолтер сама срежиссировала трагедию. Не свою смерть – это было бы слишком, – а обстоятельства, которые привели ее к печальному концу. Условия, позволившие произойти убийству. Более того, у Рекальдо возникло ощущение, что в некий момент ему открылись все грани случившегося. Оставалось только правильно истолковать, что он видел и что ему говорили. И не исключено, что он сумел бы это сделать, если бы всецело не поддался треволнениям по поводу Крессиды и беспокойству – хотя и не такому сильному – за Джона Спейна. Эти чувства помешали профессиональной сосредоточенности. Но, даже принимая неприятную правду, Фрэнк Рикальдо сознавал, что не имеет права отступать. Иначе как ему уберечь от беды Кресси?

Он ждал у берега, глядя, как угасающий свет играет на поверхности воды. Спейн, натянув на голову капюшон штормовки, по-прежнему одиноко маячил в лодке, словно не в силах покинуть реку. Вдруг сердце Рекальдо подпрыгнуло к самому горлу: вот он, ответ, – прямо перед ним, в этом устье.