Гари Ромен - Европейское воспитание

– Я хочу уснуть и обо всем забыть, - с отвращением шепчет Акакий Акакиевич. - Клянусь своим родовым гнездом! Вот чему она научилась у паромщиков и казаков.

– Не горюй, мой маленький Васенька-Васенок, - нежно шепчет Волга, неся белокурого солдата на своих материнских руках. - Есть погосты намного печальнее Волги. Я отнесу тебя в укромный уголок, куда еще не ступала ничья нога, ни человека, ни зверя, в зеленые камыши одного островка, - и ты сам, мой Васенок, станешь волной, камышом, мягким песком и островом, что, в конечном счете, намного приятнее, чем служить удобрением для картошки или лука…

И она тихо поет ему старую казацкую колыбельную:

Спи, младенец мой прекрасный,

Баюшки-баю…

Тихо смотрит месяц ясный

В колыбель твою.…

Позднее, когда они вышли пройтись по мосткам над замерзшим болотом, чтобы в синей ночи, под сверкавшим тысячами победных огней небом остудить разгоряченные головы, Янек спросил у Добранского:

– А ты любишь русских?

– Я люблю все народы, - сказал Добранский, - но не люблю ни одной конкретной нации. Я патриот, но не националист.

– А в чем разница?

– Патриотизм - это любовь к своим. А национализм - ненависть к другим. К русским, американцам, ко всем… В мире нарождается великое братство - мы обязаны немцам, как минимум, этим…

32

После Сталинграда несколько недель они жили в счастливом опьянении, и голод казался им не таким мучительным, а мороз - не таким жгучим. Но к концу февраля запасы продуктов окончательно иссякли. Янеку пришлось раздать свою последнюю картошку, и вскоре они вынуждены были рыться онемевшими руками в снегу в поисках каштана, желудя или шишки. По ночам братья Зборовские бродили по деревням, выпрашивая милостыню или угрожая, но всегда возвращались с пустыми руками, а пару раз их даже избивали изголодавшиеся крестьяне. Некоторые одиночки уже сдались немцам, доведенные до полного отчаяния партизаны выходили из леса и бросались под пули немецких дорожных патрулей… Но вскоре поползли слухи, что в лесу видели Партизана Надежду: главнокомандующий пришел, чтобы лично участвовать в борьбе. Они были убеждены в том, что слух правдив, поскольку такой поступок был в духе этого человека. Он имел привычку внезапно появляться там, где борьба становилась особенно трудной, и почти всегда вливался в ряды бойцов, когда их вот-вот могли покинуть надежда и мужество.

– Махорка божится, что видел его на железнодорожных путях, в том самом месте, где Кублай дал свой последний бой, - сообщил им Громада. - А потом он видел его в часовне Святого Франциска перед алтарем - там, где убили отца Бурака. И слышите: он был в мундире польского генерала - и это среди бела дня!

Добранский улыбнулся.

– Не знаю, видел ли его Махорка на самом деле или же он по обыкновению врет, - сказал он. - Но я знаю, что он здесь, среди нас, в этом я уверен.

Янек обнимал Зосю. Они сидели у костра, накрывшись овчиной, доставшейся им от Тадека Хмуры. Он посмотрел на студента с некоторой иронией: Янек уже начинал понимать, кто их легендарный командир. И теперь он знал, где тот прячется.

– Я сам видел его, - спокойно заявил он.

Громада застыл с разинутым ртом.

– Что? Где? Где ты его видел?

– Здесь. Я видел его здесь. Мало того, вижу его сейчас. Он сидит рядом с тобой.

Громада нахмурил густые брови.

– Слишком ты молод еще, чтобы подтрунивать над стариками, - пробурчал он.

Но Добранский был поражен. Он посмотрел на Янека долгим взглядом, затем наклонился, обнял его за плечи и молча, с любовью потрепал по спине.

Пережить зиму маленькому партизанскому отряду помогли чудом захваченные сто килограммов картошки. В тот вечер братья Зборовские спустились в землянку, как обычно, с пустыми руками.

– В Пясках убили пана Ромуальда, - сообщили они. - Сегодня утром в деревню прибыл карательный отряд.

– И это лишь цветочки! - проворчал Крыленко.

– Похоже, кого-то выдал Сопля. Немцы обещали сто килограммов картошки в виде вознаграждения…

Утром в округе бушевала метель, и вечером на улицах Пясок снег доходил до колен: немецкие гусеничные транспортеры были похожи на огромных, беспомощных, упавших на спину шмелей, а танк гауптмана Штольца, командира отряда, увяз посреди площади перед мэрией и не мог сдвинуться с места. Штольц вылез из танка - монокль у него в глазу напоминал льдинку, - выругался и дошел до дома пешком. Затем провел несколько бесед с наиболее известными жителями деревни. Но, несмотря на угрозы и брань, которыми эти беседы сопровождались, лица селян оставались такими же пустыми и ничего не выражающими, как заснеженная по man's land1, где герр гауптман Штольц только что оставил свой танк. И только краткая беседа со столяром Соплей оказалась по-настоящему полезной. Сопля сразу же произвел на Штольца благоприятное впечатление: в отличие от лиц его предшественников, его лицо вовсе не было лишенным выражения: оно было усталым, покорным и бледным.

____________________

1 Ничейная территория (англ.).

– Мерзкая погода, - для начала грозно сказал Штольц.

Сопля тотчас же рассыпался в извинениях. С дрожащим подбородком заверил он герра гауптмана, что, хоть метель и совпала с прибытием немецкой колонны, в этом не было никакого злого умысла и что, во всяком случае, он, Сопля, тут ни при чем. Он, Сопля, слишком уж обеспокоен судьбой своих детей и жены, которые вот уже двое суток ничего не ели, и ему недосуг чинить препятствия на пути герра гауптмана. Штольц счел такое начало многообещающим, разразился гневом, сказал о дерзости, диверсии и провокации, и, в конце концов, сам не зная, почему, несчастный Сопля пообещал заставить солнце светить, запретить снегу падать и, в порыве рвения, даже предложил лично остановить ветер и выдать его герру гауптману связанным по рукам и ногам. Будучи классным стратегом, Штольц быстро воспользовался этим первоначальным успехом, и полчаса спустя два немецких солдата отнесли в дом Сопли мешок со ста килограммами картошки. В восемь часов, когда на улице затвердел снег, из темноты вышел немецкий патруль. Солдаты шагали в ногу. Снег скрипел у них под сапогами, и Сопля, бежавший впереди, прижимаясь к стенам домов, и не успевший даже попробовать картошки, которую сейчас отрабатывал, с удивлением обнаружил, что точно такой же звук издают жующие челюсти. Он думал только об одном: поскорее закончить работу, вернуться домой и съесть целую тарелку дымящейся картошки. «Кубус на меня не обидится, - рассуждал он с абсолютной уверенностью, порожденной голодом. - Он верный и умный друг. Он меня поймет». Патруль возглавлял капрал Клепке из Ганновера. «В такую погоду и носа на улицу не высунешь, не говоря уже о том, чтобы дезертировать», - думал этот вояка с невыразимой досадой, отчасти вызванной тем фактом, что он воевал уже целый год и ни разу не был в увольнении.

– Здесь, - сообщил Сопля сдавленным голосом.

Клепке поднял фонарик; вверху над витриной висела дощечка с надписью: «И. Петрушкевич, Paczki, ciastka, woda-sodowa»1.

____________________

1 Кондитерские изделия, газированная вода (польск.).

– Ну? - спросил Клепке. - Чего же ты ждешь?

Почерневшее, осунувшееся от голода и тревоги лицо Сопли сморщилось, как картошка:

– Будить его вот так… Из-за пустяков…

– Не из-за пустяков, - рассудительно заметил капрал, - а для того, чтобы пустить ему пулю в лоб.

Он подошел к двери и постучал. Они подождали немного, затем сонный голос спросил:

– Кто там?

– Свои! - жалобно ответил Сопля. - Открой, Кубус!

Дверь широко отворилась. Солдаты вошли внутрь, Сопля просеменил за ними. Петрушкевич был в ночной рубашке, надетой поверх брюк с волочащимися по полу подтяжками. У него было пухлое, грустное лицо.

– Апчхи! - чихнул он.

Сопля поспешно закрыл дверь и объяснил капралу:

– У него слабые легкие. В детстве он постоянно болел. Его бедная матушка еле его выходила. Ему бы в горах жить.

– Горы иногда помогают, - согласился Клепке.

Сопля подошел к другу.

– Ты не обижаешься на меня, Кубус?

– Нет. Сто килограмм картошки - это достойное оправдание…

– Откуда ты знаешь?

– Об этом вся деревня знает.

Сопля рухнул на табурет и расплакался.

– Ну-ну, не падай духом! - поддержал его кондитер.

– Я не знал настоящих виновников! - рыдал Сопля. - Я не мог указать на кого попало: они бы отомстили мне и моей семье… И тогда я стал искать того, на кого бы я смог положиться, верного, испытанного друга…

– Я благодарен тебе, - сказал Петрушкевич. - Можешь сделать кое-что для меня взамен?

– Все, что угодно, - сказал Сопля от простоты душевной.

– Эта картошка… Не мог бы ты прислать пару кило моей жене?

– Я принесу ее сам завтра же утром! - пообещал Сопля.