Энн Перри - Вор с Рутленд-плейс

Эмили снова пододвинула тарелку с супом.

— Остыл. Не знаю, почему тебя не тянет на что-нибудь нормальное, вроде пикулей… Когда я носила ребенка, мне постоянно хотелось земляничного джема. Ела его со всем, что попадалось под руку… Не подольешь горяченького из кастрюльки?

Шарлотта поднялась, зачерпнула половником супу и добавила в обе тарелки. Пододвинув сестре ее, снова села.

— Что будем делать? — тихо спросила она.

Эмили снова посмотрела на нее — гнев уже испарился. Она понимала, что вела себя как эгоистка, но говорить то, что она сказала, было вовсе не обязательно.

— Думаю, лучше всего сегодня же, прямо сейчас, поехать и убедить маму, что ей угрожает опасность и что она должна прекратить встречаться с мсье Алариком — кроме, конечно, тех случаев, когда этого не избежать. Нельзя, чтобы это бросалось в глаза, — люди заметят, и начнутся разговоры. Затем, если это как-то связано с кражами и кто-то завладел этим злосчастным медальоном, нужно постараться выяснить, кто убил ту женщину… Спенсер-Браун. Деньги у меня есть. Если речь идет о шантаже, я выкуплю медальон.

— Выкупишь? — удивилась Шарлотта.

— Конечно, выкуплю! — Эмили посмотрела на сестру своими голубыми глазами. — Сначала мы выкупим медальон, а потом заявим в полицию. И пусть потом говорят что угодно — без медальона их и слушать никто не станет. Только себе же и навредят, покажут, какие они злобные. Карточку мы уничтожим, а мама будет все отрицать. И мсье Аларик возражать вряд ли станет. Пусть он и иностранец, но определенно джентльмен. — По ее лицу скользнуло облачко тени. — Если, конечно, не он убил миссис Спенсер-Браун.

Сама мысль о том, что Поль Аларик может быть убийцей, представлялась Шарлотте отвратительной. Она никогда не думала о нем так плохо, даже на Парагон-уок, и теперь слова Эмили больно ее резанули.

— Нет, не думаю, что это мог быть он! — вырвалось у нее.

Эмили посмотрела на сестру в упор.

— Почему?

Шарлотта вспыхнула. Она слишком хорошо знала Эмили, всегда отличавшуюся проницательностью и здравым суждением о людях, их истинных желаниях и, что самое неприятное, пониманием скрытых причин этих желаний. Именно это качество, в сочетании с трезвым реализмом в собственных стремлениях и умением не давать воли языку, обеспечило ей немалый успех в свете. Шарлотта обладала более живым воображением, но ему недоставало уздечки. Она отказывалась принимать во внимание светские условности, и потому многие мотивы других просто-напросто ускользали от нее. И лишь когда на сцену выступали более темные, более примитивные и трагические страсти, она понимала их инстинктивно, зачастую вместе с пронзительной и болезненной волной сожаления.

— Почему? — повторила Эмили, доедая суп. — Думаешь, если он красавчик, то и человек приличный? Не будь ребенком! Запомни и не забывай: если кто-то симпатичен и привлекателен, это вовсе не означает, что он не способен на что-то отвратительное. Красивые люди зачастую крайне себялюбивы. Умение очаровывать других очень опасно для характера. Их шокирует, когда они вдруг обнаруживают, что хотят чего-то и не могут получить. Для некоторых такая ситуация неприемлема. Так что он был бы не первым, кто совершил такое. Если его приучили к тому, что стоит только улыбнуться, и люди выполнят любое его желание… да боже мой, вспомни Селену! Ее же совершенно испортили тем, что постоянно внушали, какая она красавица…

— Не нужно мне все растолковывать, — сердито оборвала сестру Шарлотта. — Я прекрасно тебя понимаю. Сама встречала таких испорченных. И я еще не забыла, как все только о мсье Аларике и щебетали. Стоило ему появиться, и половина женщин выставляли себя полными дурочками!

Эмили холодно взглянула на нее. Ее собственные воспоминания о том времени вызывали не самые приятные чувства.

— В общем, надевай-ка свое лучшее платье и прямо сейчас поедем к маме. Пока она не ушла никуда или к ней кто-то не пришел. Если она не одна, сказать то, что нужно, мы вряд ли сможем.

Кэролайн встретила дочерей с радостью и немалым удивлением.

— Мои дорогие, как чудесно! Входите же, входите и садитесь. Как я рада видеть вас обеих!

Она была в закрытом до горла, нежном сиренево-розовом платье со спадающей мягкими складками кружевной фишю.[5] В другое время Шарлотта позавидовала бы матери — такое платье прекрасно подошло бы ей и не только прекрасно смотрелось бы на ней, но и она сама чувствовала бы себя в нем красавицей. Сейчас же ей лишь бросился в глаза румянец на щеках мамы, ее едва скрытая веселость и даже возбужденность.

Шарлотта бросила взгляд на сестру — в глазах Эмили застыл холодок шока.

— Эмили, сядь сюда, чтобы я лучше тебя видела, — щебетала Кэролайн. — Сто лет не была — по крайней мере, мне так кажется… Чай подавать еще рано; надеюсь, вы перекусили?

— Луковым супом. — Эмили чуть заметно поморщилась.

— Боже! — огорчилась Кэролайн. — Но чего ради?

Эмили открыла сумочку, достала духи и, потратив на себя несколько капель, протянула флакон Шарлотте.

— Мама, Шарлотта рассказала о недавних трагических происшествиях, — начала она, не ответив на вопрос о супе. — Мне так жаль. Ты могла бы написать. Я бы тут же приехала, утешила…

Предложение утешения прозвучало явно неуместно — стоило лишь взглянуть на сияющую, довольную Кэролайн. Шарлотта давно не видела человека, который выглядел бы менее опечаленным.

Впрочем, мать быстро собралась, взяла себя в руки и постаралась принять соответствующее теме выражение.

— Ах да, Мина Спенсер-Браун. Очень печально… даже трагично. Не могу даже придумать, что подтолкнуло ее к этому. Так жаль, что не смогла ей помочь… Чувствую себя ужасно виноватой, но мне и в голову не приходило, что у нее что-то не так.

Время бежало, отсчитывая минуты, и Шарлотта остро ощущала его ход, понимая, что после трех можно в любую минуту ждать гостей.

— Мина не покончила с собой, — бесцеремонно вмешалась она. — Ее убили.

Какое-то время в комнате стояла полная тишина. Лицо Кэролайн померкло, плечи опустились, вся она как будто ужалась и втянулась в себя.

— Убили? Как ты можешь это знать? Ты пытаешься напугать меня, Шарлотта?

Вообще, именно на это Шарлотта и рассчитывала, но признаться означало бы по меньшей мере вдвое уменьшить эффект заявления.

— Мне Томас сказал, — ответила она. — Мина Спенсер-Браун умерла от отравления белладонной, но принятая доза намного превышала то количество, что находилось в доме. Значит, яд поступил откуда-то извне. Давать белладонну, чтобы она покончила с собой, ей никто бы не стал, следовательно, речь может идти только об убийстве.

— Не понимаю. — Кэролайн покачала головой. — Зачем кому-то убивать Мину? Ничего плохого она никому не сделала. Денег после себя не оставила и в очереди на наследство, насколько я знаю, не стояла. — На лице ее отразилось смятение. — Бессмыслица. Олстон не из тех, кто завел бы интрижку на стороне и решился бы… Нет, это нелепость! — Голос окреп уверенностью, и Кэролайн подняла голову. — Томас, должно быть, ошибся… наверняка есть какое-то другое объяснение. Мы просто пока еще не нашли его. — Она выпрямила спину. — Скорее всего, принесла откуда-то. Я нисколько не сомневаюсь, что если поискать получше…

— Томас — отличный полицейский, и он не ошибается, — твердо и к немалому изумлению Шарлотты сказала Эмили. Заявление было смелое и не вполне соответствовало истине, но сестра продолжала: — Он обо всем подумал, и если говорит, что это убийство, то так оно и есть. И нам нужно принять это и действовать соответственно. — Она широко открыла глаза и посмотрела на Кэролайн, но потом отвела взгляд чуть в сторону — нанести решающий удар, глядя матери в лицо, недостало духа. — А значит, полиция повсюду, расспросы, расследования… Они все тут перероют. Во всей округе не останется ни одного мало-мальски значимого секрета, ни одной тайны.

Дошло до Кэролайн не сразу. Она знала, как это все неприятно, и до сих пор не могла забыть Кейтер-стрит. Видела угрозу близким к Мине людям, но не видела опасности для себя самой.

Эмили подалась назад. Лицо ее заострилось от жалости. Она чувствовала себя виноватой, потому что беда грозила не ей.

— Мама, Шарлотта говорит, ты потеряла медальон и вещь эта такова, что было бы желательно, чтобы его никто и не нашел. Время сейчас требует величайшей осторожности. Даже самые невинные поступки могут выглядеть странными, если становятся известны обществу и их начинают обсуждать. Ты же знаешь, слухи часто все преувеличивают.

Всегда преувеличивают, с горечью подумала Шарлотта, и, за редчайшими исключениями, в худшую сторону, — если, разумеется, ты сам их не разносишь. Правильно ли она сделала, что привезла сюда Эмили? Ведь могла бы сказать то же самое и сама… Сейчас, слушая эти слова со стороны, ей казалось, что они звучат намного резче, чем ей хотелось бы. И еще они отдавали эгоизмом, как будто бояться в первую очередь следовало за репутацию Эмили, а Шарлотта движима всего лишь любопытством и самодовольством и, воображая себя детективом, дает чересчур большую волю воображению.