Ефим Друц - Цыганские романы: Цыганский вор. Перстень с ликом Христа. Цыганский барон.

— Родня Кнута здесь, дадо.

— Зови.

Вошли несколько пожилых цыган и почтительно замерли у порога.

— Проходите, ромалэ, присаживайтесь, — пригласил Анжей.

Из вошедших выдвинулся Афиноген:

— Извините, ромалэ, и ты, баро, извини, если не так скажу: не трогайте вы того, кто застрелил Кнута, сами с ним разберемся.

— Так и будет, ромалэ, — сказал барон, — не сомневайтесь.

— Да поможет тебе в твоих делах Дэвла, барон, — сказал Афиноген. — А мы пойдем, забот много.

— Чаю бы выпили, — сказал Анжей.

— Спасибо за приглашение. Только времени нет. Пока дела не сделаем, чай в горло не пойдет.

— Понимаем вас, ромалэ.

Старики разом закурили свои трубки. Затихли. Наконец Анжей сказал, будто плеткой хлестнул:

— Сдается мне, барон, что ты Графу мирволишь.

— Есть у меня сомнение, — тихо ответил барон. — Вот и прошу совета. Всем вам известно, что в таборе была у меня цыгануха и в город ушла. Я жалел, но ей не препятствовал — не жена она мне была по закону. А привязался так, что, сдается мне, ромалэ…

— Извини, барон, — перебил его Анжей. — Мы знаем, о чем ведешь речь. Знаем столько, сколько и ты. Надо все прояснить.

— Кое с кем пора свидеться мне, — сказал барон, — тогда и решим. Остальное решили, ромалэ?.. С Ножом разберутся родичи Кнута, они знают закон. А Граф — за мной, мое дело. Лишнюю кровь лить не будем. Раджо пусть волком походит: долго не выдержит.

Старуха курила крепкие сигареты. Предпочтительно — «Приму». Барон принес с собой блок «Голуаз» французского происхождения. Вскрыв пачку, старуха достала сигарету, оторвала от нее фильтр… «Голуаз» ей понравился.

— С чем пришел, баро? — спросила она, глубоко затянувшись. — Душа неспокойна? Может, и помогу. Только чаю попьем. Не возражаешь?

Барон кивнул.

Они пили чай с мармеладом и рассыпчатым печеньем. Старуха говорила неспешно:

— Цыгануха-испанка твоя, которую ты из табора упустил, заехала в Питер на пятом месяце беременности. Нашла хоровых, они ее приголубили. Стала им как своя… Питерские рома — это целая роща от общих корней. Да ты, верно, знаешь, барон… Масальские, Загряжские, Ильинские, Солдатовы… Корень Соколовых, корень Бауровых… Хор Соколовых.

— Она что, с ними и работала?

Старуха уже как будто сама себя слушала, и глаза ее заволакивались:

— Наши семьи переплелись. В начале моего рода — Панковых — был Крема, поляк. Лошадьми занимался, барышничал. Крема женился на дочери Иллариона Каурова — Анфисе и ушел за ней в табор. Анфиса ему родила троих сыновей: Колко, Кувари и Страмку. Братья крали коней. Они пользовались шестами, перепрыгивая через заборы и строения. А силы были неописуемой. От них и пошло цирковое искусство прыгать с шестом. От Колко пошли Колковичи, из них моя прабабка — Дарья Ивановна Масальская, жена прадеда Петра Михайловича Панкова. Ванюша Страмку жил в Новгороде. Было ему чуть не сто лет, когда на мосту через Волхов привязался к нему известный боец татарин, стал задирать, к перилам прижал. Ванюша рассвирепел и вышиб из татарина дух. Потом выбросил его в реку через перила. А всего он жил сто двадцать семь лет и держал по полсотне коней-битюгов. После в дело вступил его сын Архип, выбранный в старосты Конного рынка… — Старуха вздохнула. — Тогда еще полевых цыган с хоровыми было не разорвать. От кочевья — сила и удаль, а от хоров — знание барского обхождения.

Барон ждал, когда старуха дойдет до главного, но она не торопилась.

— Ты вот что скажи, — спросил наконец барон, — сын он мой или нет?

— Да, барон, — резко сказала старуха. — Граф тебе сын!..

Домой барон возвращался затемно. Не спешил. Пошел вкруговую. Кое-что вспомнил.

…Деревня у озера. Корчма или чайная, в зале накурено. Может, это столовая. Люди пьют пиво. Играют в карты. Берет и он пару кружек. У входа семья цыган: мужчина, женщина, у нее на руках ребенок лет шести или семи. Мужчина кричит хозяину, чтобы тот принес пива. Ребенок пугается, плачет. Мужчина отвешивает ему оплеуху. Плач становится громче. Женщина закрывает ребенка руками. «Цыгане. — Хозяин пожимает плечами. — Мужик пьет и пьет, жена понукает его ехать дальше. А он пьет. Мальчишка голодный…» «Дай-ка нам пару сосисок и булочку», — говорит цыган. Хозяин приносит. Женщина улыбается. Ребенок с жадностью ест. Когда цыгане уходят, все смотрят вслед. Женщина тянет ручную тележку, ребенок сидит на поклаже сверху, цыган бредет следом…

Картина меняется, как в театре после антракта. Коренастый угрюмый цыган сидит с длинной трубкой в зубах перед входом в двускатную палатку. «Кто видел мою цыгануху?» — спрашивает он громко. Никто ему не отвечает. Он повышает голос: «Вы что молчите, ромалэ?» — «Ушла она, дадо…» — «Ну, так найдите». — «Видно, сбежала. Ищут».

Барон ощутил вдруг теплое дуновение, исходящее сверху. Остановился, поднял глаза. Тепло посылал сгусток света, меняющий форму. Возникло видение: сперва глаза, затем и лицо смеющейся яркой цыганки, галлюцинацией зазвучал сильный гортанный голос: «Сердце болит? Я говорила тебе: не прыгай в омут, не вызнав его глубины. О таборе думаешь, не обо мне. Ухожу, ухожу… Будет сын у тебя — не узнаешь его».

Голос звучал как музыка приближающейся скрипки: «Помнишь ли сказку об умирающих деревьях? У них ведь законы правильные, как у нас: то, что благо несет, принимаем, чего не надо — то отвергаем. Воду берут деревья из глубины, свет — с неба, тепло — от солнца. Борются между собой за жизнь, но без нужды друг друга не убивают». — «Зачем говоришь мне это? — спросил барон темноту. — То лето было сухое, поили коней, купали. Хорошие были кони, дай Бог любому. Когда ты ушла в лес, меня в таборе не было. Ты ушла в лес…» — «Откуда ты взял?» — «Старики сказали». — «Сказка, барон». — «Ну как же: мол, пошла твоя цыгануха к какому-то мужику, он ее ждал в лесу, высокий, седой. И вроде заколдовал, взял с собой». — «Не так. Не к человеку ушла я. А от тебя. От человека». — Между прочим, в ту ночь у костра только грустное пели. Не слышала? Слушай же:

«Среди ночи и белого дняНад любовью своей я не волен.Но она позабыла меня,Напитала разлукой и болью».

Барон пришел в себя, лишь очутившись возле дома. Кто-то стоял у подъезда с краснеющим огоньком сигареты. Гулко покашлял. Барон подошел, узнал Раджо. С Раджо нельзя говорить, он проклят, но никого вблизи нет, и барон, помедлив, спросил:

— Что здесь делаешь, Раджо? Зачем ты связался с чужой? Цыганок тебе не хватало?

— Убил я ее! — сказал Раджо.

— Еще мой вопрос: как ты допустил, что Нож погубил ребенка?

Раджо опять закашлялся, не ответил, барон пошел в дом. Не о Раджо он думал — о разговоре с Графом. Судьба внезапно выбросила ему эту карту из полной колоды.

Гадже боятся смерти. Цыгане — нет. Когда старики уходят из табора умирать, им ставят палатки. Инстинкт говорит старикам, что срок вышел и ничего нельзя изменить — такова воля Дэвлы.

Барон пока не задумывался о своей смерти, а в делах, сопряженных с опасностью, предоставлял все судьбе и природе.

Когда начинаешь жить, знал он, вступаешь на дорогу к знанию, которым владели те, кто жил до тебя. Но дорога не перестает быть твоей, и все, что будет с тобой, — это только твое. Хочешь понять других — гляди в себя, но без лукавства и страха. Тогда поймешь все вокруг.

Он с почтением относился к мудрости криса. Потому что крис принимал любой опыт, даже и отрицательный. Опыт не обманывает. Но когда что-то выходит за рамки закона… Приходится выйти за рамки опыта. И искать решение, как говорят теперь, нестандартное. Самому.

Барон призвал пхури. Она раскурила трубку, сказала без предисловий:

— Граф должен склониться перед тобой, как веками склонялись цыганские сыновья перед отцами. Не захочет — убей. Ты обязан, барон.

Барон, чернея лицом, согласился. Пхури права. Она не дает обманных советов. Ей дано видеть лицо судьбы. Гадает она не за деньги, а чисто и строго. Своих не обманешь. Кроме всего, за такой обман платят жизнью, не меньше.

Пхури цыгане зовут не походя, а только в самые трудные времена, и получают все, что накоплено в ее душе, принявшей тысячелетия жизни народа. Ей Дэвла спешит подсказать, как помочь соплеменникам справиться с силами, ополчившимися на ее братьев.

Небо свинцовело и давило. На улицах было мрачно, люди спешили в свои дома, к телевизорам, нагнетающим предчувствие катастрофы. В скверах бродили полубезумные старики и говорили сами с собой, молясь, очевидно, о тихой и скорой кончине.

Надо мириться с сыном — вот о чем думал барон. Если он не поймет, придется пролить его кровь, но это безумие. Это безумие жизни. «Цветы и трава не знают привязанностей и не испытывают страданий…» — вспоминал барон фразу, взявшуюся неизвестно откуда. Еще какие-то фразы вертелись в его полуседой голове. «Нет памяти о прошлом, — как-то сказал старый Анжей, — да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после…» — «Это Экклезиаст, сын Давидов, царя Иерусалима, — ответил ему барон и добавил: — Увидел я, что нет ничего лучше, как наслаждаться человеку делами своими, потому что это — доля его, ибо кто приведет его посмотреть на то, что будет после него?» Так или вроде того записано в Библии.