Алексей Чертков - И белые, и черные бегуны, или Когда оттают мамонты

Ознакомительный фрагмент

Шхуна «Алеут»

Обследование шхуны ничего не дало. Никаких вещественных доказательств, что «Алеут» доставил людей к берегам другого государства, раздобыть не удалось. В каютах и подсобных помещениях было голо и чисто, как в карцере. Внутренняя отделка ничем не выдавала себя – скромно, аскетично. Шхуна была подобрана таким образом, чтобы ничего в ней – ни в оборудовании, ни в обшивке, ни в корабельной утвари – не выдавало иностранного авторства. Лишь ощущалось чьё-то мимолетное присутствие, как будто незримый призрак сопровождал по кораблю любопытствующую компанию.

– Куда эти бесы все подевались? Никого нет, ничегошеньки! Пусто! Как корова языком слизала, – недоумевал урядник.

– То, что лазутчики не стали нас дожидаться, это естественно. Но образцово проведённая генеральная уборка помещений – это действительно возмутительно. Ни единой зацепки, – подтрунивал на Олесовым Кондаков.

– Чтобы так чисто прибираться, это сколько баб надо иметь?!

– Мда-с… Странно, очень странно. Придётся, Семён Алексеевич, всю округу обыскать. Не привидения же к нам в гости пожаловали? Прости меня, Господи!

– Напрасно время и силы потратим. Енто не привидения, как вы изволили выразиться, господин Кондаков, – вступил в разговор учитель, – а вполне себе люди. О двух ногах, о двух головах. Только из другой реальности, из будущего.

– Кончай голову морочить! – Олесов готов был припечатать учителя кулаком к стенке каюты. – Скоро у меня самого голова расколется! Сначала старуха, потом эти чёртовы вороны, мосты и мамонты, теперь вот невидимки! Или, как ты говоришь, люди из будущего? Какого на хрен будущего? Найду, запру в кутузку и выбью всё будущее, только свист нагайки слышать будете! Из будущего, ишь чего напридумывали, сучьи морды. Если дальше так пойдёт, я, ваше высокоблагородие, за себя не ручаюсь. – Урядник потряс наганом перед лицом старика.

– Силой тут делу не поможешь!

– Ещё как поможешь! Ни один бахарь7, что мне песни пел, не отвертелся! Ни один!

– Охотно верю. Кистень знатный. Он на людину или зверя сгодится. А здесь другая притча.

– Какая такая ещё притча?

– Здеся совпало место и время. Сон наш вещий. И он о прошлом. Но в каждой картине минувшего заложен код к разгадке будущего. Люди не знают, как пользоваться этой подсказкой природы. Да что там…

Казак покосился в сторону Олесова.

– Не слушают сурьёзны доводы. А потом осрамляются, – попытался внести хоть какую-то ясность учитель.

– Говори, говори, Захар Алексеич, – успокоил его Кондаков.

– Скажу, как понимаю. А на остальное заключение уповать приходится. Человек силён мыслями. Они движут всем в округе и за её пределами. Оно, конечно, можно и в телегу лошадок запрячь, кнутом их стегать. Потужатся, потужатся сердешные да глыбу камену с места сдвинут. Токмо тута плеть в работу включена, а не разум. Мысли те могучи, когды они в единый организм душевный сбираются. И нет супротив тех мыслей силы, кроме Царицы Небесной и матушки-природы. Вот коли человечишко умом не вышел, ему Царица Небесная покровителя дает. Природа при сём деянии отдыхат, значит. Мать-земля свою тайну имеет и прячет её в недрах. Но случается редко, когда сокровенное там не умещается. Хранилище-вместилище перемены требует. И появляется он – разум! Разум не одного, не двух человек, а многих людишек. Сотен тысяч! Когда они, быват, настроены на единый лад для добра или зла – как кому повезёт, – то нет с ним сладу. Нам покуда повезло. От худобы нас старуха сберегла, а боле худого ничего не успели сделать, – тут учитель снова покосился на Олесова и продолжил: – Голдобить8 да стращаться – дело не хитрое. Знаки разгадать, что послали свыше, – вот задача. Вижу, не по силам она нам. Не по плечу епанча9 пошита. Не по размеру.

– Но что-то можно объяснить? Или, как там, увидеть?

– Я, конечно, не шаман и даже не отосут10. Не могу, как дохтур, лечить болезни, высасывать сукровицы из больного места и не оставлять следа на нём. Заглядывать в прошлое или знать будущее тоже не рожон. Давеча видали мы переселение народа и зверья на другой континент. Дорога эта открылась в безвременный час. Неурочный. Как открылась, так и исчезла. Придумать мы сиё сами не могли. Да и фантахзёры из нас никудышные. Кто на булаву глядит, тому вичка не привидится. Так и с нашим братом. Выходит, заглянули в прошлое. И старуха чукочья нас своим ветром, вьюгой и бубном приготовила к познанию дел минувших.

– Но зачем?

– Не станет шаманка перед смертным одром шутки водить. Не станет. Знаки давала. Предостерегала. От чего? Мне самому эту думу не одолеть.

– Старуха могла знать, кого мы ищем. Вождь местный мог ей рассказать о цели нежданного визита, – не унимался Кондаков. – Зачем она оставила у меня на груди этот талисман?

– Ах да! Талисман! – спохватился учитель. – О нём я совершенно забыл. Дозвольте разглядеть.

Кондаков вынул из кармана амулет старухи. Принялись его скрупулёзно разглядывать, как некую диковину. Вертели и так и сяк, но кроме рыбьего очертания и дырочек на месте глаз ничего не заметили. Между тем кусочек нерпичьей кожи оказался простым только на первый взгляд. Приглядевшись немного, Кондаков смог различить в чуть заметных ниточках, словно слабых венах больного, страдающего малокровием, очертание земель, разделённых узкой полоской волн. В нескольких местах этой диковинной условной крохотной карты были сделаны едва заметные уколы, заполненные сгустками красной краски.

– Вот смотрите: одна точка рядом с каким-то выступом! Это полуостров? Нет, вроде край земли, похожей на голову дракона! Или я чего путаю?

– Да старуха иглы сюда вонзала, когда шила, или нерпичья шкура в дырочку была, – выдал свою версию урядник.

– Нет, нет, это определённо сделано не случайно! С умыслом, – не унимался Кондаков.

– Но что это может быть? Что? – обратился он к учителю, так и не придя к какому-то логическому умозаключению.

– Старуха что-то бормотала у изголовья, когда ваше высокоблагородь были в горячке. Вот бы знать, что именно! Но она могла и силой мысли вадить – приучать к своим знаниям и передать какое-то послание. Удаганки умеют и енто. А она была обречена, значит, готова была передать важное. Припомни-ка, мил человек, может, что чудилось или снилось в енто время?

– Гм, решительно ничего.

– Надоть восстановить тот вечер подетально. А вдруг?

– Чего голову человеку морочишь? Зимник надо пробивать, снегу вон сколько намело! Останемся, как эти амреконцы на льдине. Вот тады не так запоём! – запротестовал Олесов.

– Дело было так… Ваше высокоблагородь резко встали, пошатнулись и упали навзничь, – продолжал учитель. – Что могло служить причиной столь явной резкости?

– Вот это я как раз помню… Мы спорили, пытались найти разгадку виденному ночью. Говорили о срединном мире, поминали верхнюю страну гольцев с тундрами и снегами… Хотели вперёд итить… Больше ничего не вспомню.

– Зато я отчётливо, как сейчас, вижу: стоило мне сказать о пути вперёд к Чукочьему морю, то вы, ваше высокоблагородь, на ноги вскочили. Кто подтолкнул? Или шилом кольнул?

– Каким там шилом! Хотя… постой-ка… Сила какая-то меня подняла. Помню, ноги обмякли, сделались невесомыми, а после как деревянными стали. Вот так и получается, что выпрямила меня чья-то… воля. Ах да… Помню, хотел было я на старуху ту посмотреть, что в дальнем углу притулилась, но не могу. Хочу, а не могу. Дальше что было, сами знаете.

– Так, значит, старая нас к Чукочьему морю подталкивала. Оно и взаправду так получилось! Здеся мы, голубы, на побережье. Первый знак. А помните, были и вороны, пепел, мост срамной, снег, что обратно на небо убрался… Прости меня, Господи. Что деятся. Что деятся… Ну, а дальше, когда шаманка стояла у изголовья, шептала что-то такое и мы различить не могли?

– Нет, не припоминаю.

– Тогда, ваше вежество, умоляю: ложитесь на нарты и оберег от старухи на грудь кладите. Вишь ли, луна какая ясная, вдруг подсобит в деле праведном.

– Ещё чего удумал! Ты, Лексеич, я гляжу того… этого… уж больно не командуй! Совсем рехнулся старый, в домовину11 загнать нас хочешь? Не дозволю! – решительно запротестовал урядник. – Сам ложись куда угодно, вон хоть в сугроб, и угольями бошку себе присыпай, а ваше высокоблагородь не трожь!

– Так для чистоты ёксперименту надобно лечь и повторить, что было! Иначе не припомнить, знаков не разгадать. Тута зацепа нужна, большая зацепа для ума и размышления. Где же её взять, горемышную, без него? Неужель господин урядник пораскинет своим умишкой и доправит недостающее звено в измышлении нашем? Смогёшь, Степан? Не смогёшь! А гоношишься пуще вертлявой собаки. Перестань кастить12. Как, Степан Лаврентьевич, согласны на ёксперимент?

Конец ознакомительного фрагмента