Третий выстрел - Саша Виленский

потом — уже шепотом — новости отряда. Фаня ездила с ними несколько раз в пригород, где в подвале отдельно стоящего дома ребята устроили некое подобие тира и свозили туда оружие: несколько разномастных винтовок, два револьвера и невесть откуда взявшийся немецкий пулемет MG-42. С пулеметом Фаня разобралась довольно быстро — сказался опыт, правда, лента к нему была всего одна. Револьверы тоже проблемы не составляли, а вот с винтовками пришлось повозиться: она не спрашивала, где они их доставали, но по молодости лет и по незнанию закупили бракованный товар. У одной сбит боек, у другой — не хватало боевой пружины, так что она попросила мальчишек избавиться от них, ничего не поделаешь. Однако Авигдор, самый упорный из них, как-то ухитрился отправить оружие на ремонт в подпольную мастерскую. И винтовки стали работать как положено.

Стреляли эти бойцы из рук вон плохо, особенно девочки — слишком тяжелым было оружие для тонких рук, слишком сильной отдача для нежных плеч. Но в этом деле главное — желание, даже не желание, а какая-то бешеная страсть, с которой эти мальчики и девочки готовились воевать. Фаня удивлялась, насколько она робела перед таким напором. И разъясняла, учила, показывала. Приходилось экономить патроны — это было самое ценное, но откуда они их добывали к своему разномастному арсеналу, было непонятно. Экономя боеприпасы, сначала тренировались вхолостую, щелкая затворами — тоже надо уметь быстро и на автомате обращаться с оружием, начнешь думать о порядке действий и вспоминать, как и что делать правильно — погибнешь. Так что худо-бедно, но через какое-то время фанины подопечные стали попадать в цели — сбивать консервные банки и разбивать пивные бутылки. Мусор после стрельб мальчики поначалу заставляли убирать девочек, но Фаня быстро положила этому конец, установив дежурство на равных. Нечего. Все равны, значит все равны.

А в стране уже шла самая настоящая война. В июле 1946 прогремел взрыв в гостинице Царь Давид в Иерусалиме. Он унес жизни 91 человека… среди них семнадцать евреев. Фаня пыталась поговорить об этом с Меиром, когда он пришел принести какие-то деньги и подарки Михаль, но он категорически отказался обсуждать действия своих товарищей. «Наверняка, участвовал, не могло такое дело обойтись без него», — думала Фаня. Но он никогда ничего не скажет. Это же Меир!

Отчаянная смелость бывших соратников ее поражала: чего стоил налет на тюрьму в Акко, откуда бойцы Иргуна выпустили всех заключенных. В ответ на казнь троих боевиков были повешены два британских сержанта, после чего схватки с английскими войсками участились, становились все более жестокими с обеих сторон и не прекращались даже после 29 ноября 1947 года, когда ООН приняла «План раздела Палестины».

Фаня как и все работники банка, да что говорить — все израильтяне! — затаив дыхание, слушала прямой репортаж с Генеральной ассамблеи. Директор банка вслух подсчитывал голоса, записывал мелом их количество на грифельной доске — 20, 29, 33 — за! 13 против — ну, это ожидаемо! И 10 воздержались!

— Евреи! У нас есть государство! У нас родилась страна! — завопил он, и бросился обнимать сотрудниц, все кричали, кто-то плакал, кто-то смеялся, Фаня вместе со всеми обнималась и целовалась, радостно улыбалась и думала, что теперь дочери и ее друзьям придется воевать. И им будет очень тяжело, храни их Всевышний.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ИЗРАИЛЬТЯНКА

ГЛАВА ПЕРВАЯ. КИНО, ВИНО И АРИЯ ВИОЛЕТТЫ. ТЕЛЬ-АВИВ, 1995

Фаня сильно сдала в последнее время. Стала уставать от своих рассказов, даже принялась плакать в особо трогательных местах. Старики говорят, сентиментальны, но, честно говоря, и у меня в этих местах пощипывает в носу. Задремала моя бабулька, слава богу, пусть отдохнет. Ей, как любой женщине, надо выговориться, пусть даже перед совсем чужим человеком. Хотя, надеюсь, я ей уже не совсем чужая.

Но с каждым рассказом она меня все больше поражает. Если это, конечно, не фантазии. Вот, оказывается, какой была Михаль, мать Томера. Трудно представить весьма раздобревшую 66-летнюю женщину тоненькой боевой девчушкой, которая не ходила, а летала, училась стрелять и готовилась к тяжелым испытаниям. Ну так и во мне сегодняшней несколько трудно узнать разбитную девицу с бас-гитарой наперевес и с косяком в кармане.

После похода в МВД и неприятного разговора с Игалем, век бы его не видать, да вот только нужен он мне пока, понеслась моя размеренная жизнь какой-то буйной иноходью, спотыкаясь и дергаясь. Каждую неделю встречаюсь с другом сердечным Лехой, уговаривая себя, что это только для здоровья, и очень боясь привязаться. А привязаться к нему легко: парень он добрый, заботливый, так что есть немалая опасность, да и девушка я привязчивая. Вот только этого совсем не надо. Ни к чему. Весело потрахаемся, пока я не свалю из Израиля, с благодарностью за все хорошее, и мило попрощаемся с тобой, Леха. Поверь, так будет лучше для всех. А для тебя — особенно.

Еще большая опасность — что не я, а он ко мне привяжется, потому что, чувствую, весьма сей мужчина ко мне неравнодушен. Жалко, если я ему сделаю больно. Я ж не садистка. Хотя, если вдуматься, все мы, бабы, в душе садистки, хлебом не корми, дай сделать больно тому, кто тебя любит. А с другой стороны, благодарно принимаем боль от тех, кого любим. Тут тебе и садо, и мазо, и все, что хочешь. Такая уж наша бабская планида.

Мы с Лехой, кстати, в Иерусалим съездили. И снова я была в каком-то непонятном состоянии — то ли возвышенном, то ли подавленном. Удивительный город. И «было мне там видение» — это ж горний град Ерусалим, там без видений никак, тут люди вообще с ума сходят, Не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле, решают, что они и есть Мессии, призванные очистить этот мир от скверны и спасти человечество. Так он действует на неокрепшие души.

Так вот. Решила я написать Богу письмо, это там в порядке вещей: пишешь записочку, на каком языке — неважно, и вкладываешь ее в щели Стены плача, считается, что прямо оттуда просьба твоя дойдет до Всевышнего. Написала, пошла на женскую половину молитвенной площади вкладывать ее в этот гигантский почтовый ящик. Суеверие? Ну да. А вдруг? Глубоко в нас сидит это «а вдруг», еще с пещер каменного века, думаю.

Ладно, подхожу к Стене, вкладываю записочку, кладу руку на горячий камень, теперь надо постоять так. И чувствую, как