Смерть позвонит сама - Андрей Анатольевич Толоков
– Вы тут никого не узнаете? – спросила она. – Приглядитесь внимательно.
Лапшин нехотя повернул голову и посмотрел на фотографии. Его лицо скривилось в дьявольской улыбке, и щеки загорелись румянцем. Да, он узнал эту картину. Он же сам это сотворил. На фотографиях было изуродованное до неузнаваемости тело женщины. Лежало оно в телефонной будке. Опознать несчастную по лицу было невозможно. Но Лапшин опознал. Это была его Шура. Баринова ужаснулась. Вид растерзанного тела, видимо, доставлял Лапшину удовольствие. Это даже не зверь. Зверь убивает ради того, чтобы выжить, а этот – ради того, чтобы насладиться своей властью над тем, кто слабее.
Любовь Ивановна с трудом взяла себя в руки.
– За что вы убили ее?
Лапшин продолжал смотреть на фотографии и улыбаться.
– Вы слышите меня? – еще раз спросила следователь.
– Она свое получила, – шепотом произнес Лапшин. – Она хотела меня бросить. Вот и бросила. Потаскуха, проститутка. Я ее не устраивал. А теперь тебя все устраивает? – этот вопрос Анатолий задал, наклонившись над одной из фотографий. – Все?
– Она вам изменяла?
– Она меня унизила, – ответил Лапшин и поднял свои обезумевшие глаза на следователя. – Я не хочу, чтобы меня допрашивала ты. Мужика зови. Пусть Бычков меня допрашивает.
…Не один день прошел, прежде чем Бариновой удалось найти (если здесь уместно такое выражение) общий язык с Лапшиным. Сказался опыт. Постепенно Анатолий стал «доверять» следователю и признаваться.
Во всем, что с ним произошло, Лапшин винил свою бывшую жену.
– Сначала же жили нормально, – рассказывал Анатолий. – Я любил ее. С детьми не получалось. Мы думали, что это она не может. Что у нее что-то не так. Потом скандалы начались. Шура стала приходить домой поздно. А потом мне мужики рассказали, что видели ее то с одним, то с другим. Я развестись хотел. Позор. Но духу не хватило. Не разговаривали неделями. Выживала она меня из дома. Ничего не скрывала, сука! В командировки стала ездить. Понятно, что она там делала. Ноги раздвигала. А у меня вот тут копилось. – Лапшин гулко стукнул себя в грудь кулаком. – Убить ее хотел. Утопить. Под поезд бросить. Стал за ней следить. Тут она уехала в санаторий. Лечиться. От чего лечиться? Приехала вообще другая. Наглая. Довольная. Я так за ней и ходил. Как-то вечером возвращаюсь домой и вижу Шурку в телефонной будке. Разговаривает с кем-то. Я подкрался. Слышу, с хахалем говорит. Но все бы ничего, но она говорит: «Егорка, я забеременела. Ребенок у нас будет. Я отпуск взяла. Завтра вещи соберу, заеду к сестре в Саратов, а потом к тебе. Как билет возьму, позвоню с вокзала». Беременная она была. Брехучая тварь. Все вы бабы такие. Как между ног зачешется, вас не остановишь.
– Анатолий, вы без философии своей, пожалуйста, – осекла Лапшина Любовь Ивановна.
– Поехал я за ней. Не знаю зачем. Ноги сами несли. Я нож взял. Сам сделал. В мастерской у себя, в гараже. Красивый нож получился. У дома ее сестры целый день прождал. Не зря. Она с сумкой вышла и пошла к остановке. Я за ней. Она вдруг в телефонную будку заходит. Понятно зачем, звонить своему Егору. Я подошел послушать. Она говорит с ним, сюсюкает. Потом про меня так плохо сказала, тварь! – Лапшин взвыл и громко стукнул рукой по столу. – Тварь. Я не сдержался. Вытащил нож – и ей в живот. Дальше не помню. На улицу посмотрел – пусто. А мне так хорошо стало. Такая радость внутри. Легко. И тепло между ног… – Лапшин покраснел и резко замолчал.
Пауза затянулась. Лапшин молчал и изредка подергивал головой.
– Лицо изуродовали, чтобы ее не опознали? – прервала затянувшееся молчание Баринова.
– Да, – кивнул Анатолий. – Сначала от злости стал кромсать, а потом так, чтобы не узнал никто.
– Куда одежду дели? Крови же много было.
– Плащ испачкал. Тут же в канализацию бросил. Ботинки отмыл в луже. До трассы добрался и на попутке домой уехал.
– Остальных женщин за что убили?
– За то же самое. За то, что гуляли направо и налево. За то, что над мужьями своими смеялись. Позорили их.
– Откуда вы знали про этих женщин? Кто вам рассказывал?
– Мужики и рассказывали. Сами. Про первую на автобазе от Обреза услышал.
– Обрез, это Нечипоренко?
– Да. Вечером как-то сидели в подсобке со слесарями. Выпивали они. Я-то не пью. Обрез выпил и начал рассказывать, как его Оля с каким-то вшивым интеллигентом гуляет. И ведь не скрывает этого, коза. Он говорит, убью обоих. Грозился только. Никого бы он не убил. А я смог. На следующий день в гараж заехал. Нож увидел. Вспомнил, как хорошо мне было, когда Шурку зарезал. Вот мысль и пришла Ольгу наказать. Только так, как с Шурой, нельзя. Надо аккуратно и быстро. А чтобы аккуратно и быстро, руку набить надо. С женой прокурора заехали в универмаг. Там я и увидел эти бабские манекены. Самое то. Вспомнил, что Глущенко мне по пьянке рассказал про карточный долг Васьки Щепкина. Он на автобазе слесарем работает. А до этого вором был. По квартирам лазил. Я к нему. Денег предложил. Он мне эту манекену и вытащил. Я несколько дней тренировался. Потом стал за Ольгой следить. Решил: как выйдет от любовника, так и прикончу ее. Всю ночь прождал. Дождался. Она сама подставилась. Темно еще было, вышла от своего любовника и через рощу почесала. Быстро так. Может меня заметила. Около больницы вдруг берет и заходит в телефонную будку. Звонить кому-то собралась. Я дверь открыл, она повернулась, и все. Нож как в масло вошел. Только когда я уходил обратно через рощу, меня этот немой увидел. Но я вида не подал. Шел себе спокойно и шел.
– А когда вы приехали с Регинским в больницу, немой вас узнал, так? – спросила следователь.
– Так. Не должен был. Но я по лицу увидел – заложит. Пришлось и его того. – Лапшин провел большим пальцем по горлу.
– Нож Нечипоренко в квартиру вы подбросили?
– Я. Жалко было. Красивый ножик. На шпагу похож. Но тут случай подходящий. Потом сделал анонимный звонок Регинскому. Дело в шляпе.
– Откуда узнали, что Нечипоренко арестован по подозрению в убийстве?
– От Регинского узнал, – ответил Лапшин и ухмыльнулся. – Он много чего при мне болтал. Самое время было стрелки на Обреза перевести. Тут еще газеты с адресом Глущенко. Все
