Исчезнувшее свидетельство - Борис Михайлович Сударушкин

об исчезнувшей переписке Мусиных-Пушкиных. Наконец, рассказал о замеченной мною в Ростове слежке, о тайнике в доме графа Мусина-Пушкина на Разгуляе, как в мою квартиру проник злоумышленник и о последнем письме Старика.

Краевед несколько раз порывался прервать меня, что-то уточнить, но Окладин жестом руки останавливал его. Это позволило мне изложить все случившееся связно и подробно. Поэтому, когда я закончил свое повествование с детективным сюжетом, у Пташникова не нашлось больше вопросов, но зато он обрушил на меня целый поток упреков, почему я молчал все эти дни о том, что послужило толчком для нашего расследования судьбы «Слова о полку Игореве».

Я и раньше предполагал, что мое сообщение вызовет живейший интерес Пташникова, – человека увлекающегося, сохранившего в душе тягу ко всему загадочному и неизвестному, но я не мог даже предположить, как сильно оно подействует на Окладина, которого, казалось, ничто не могло вывести из себя. Когда я вслух прочитал последнее письмо Старика, где он сообщал о находке еще одного списка «Слова о полку Игореве», историк вроде бы даже в лице изменился, так поразило его это известие. Обычно сдержанный в проявлении эмоций, здесь он не удержался, порывисто встал из-за стола и взволнованно заходил по комнате. Когда я дочитал письмо, он чуть не выхватил его у меня из рук и перечитал заново, будто испугавшись, что какие-то фразы я мог пропустить или он неправильно их истолковал. Все это показалось мне очень странным.

Вернув письмо, Окладин удрученно произнес:

– Жаль, ваш Старик не написал, какой именно из списков «Слова о полку Игореве» он обнаружил: большого или малого формата.

– А разве это важно?

– Очень, – коротко ответил мне историк.

Я недоуменно посмотрел на Пташникова, но и он, похоже, не понял причину, так взволновавшую Окладина.

– Меня больше интересует, каким образом этот человек узнал, что вы – прототипы моих очерков, – сказал я, засовывая письмо Старика в конверт.

– Ну, это мелочи, – отмахнулся Окладин. – Вы когда отправитесь к этому Старику? Ведь надо спешить, мало ли что может случиться.

Еще раз удивившись необычному поведению Окладина, я сообщил о телефонном разговорю с Марком и о нашем решении выехать в Рыбинск на следующий день.

– Завтра? Правильно, тут каждый час дорог. Постарайтесь точно выяснить, где Старик нашел древний список «Слова», какие еще рукописи он видел там, в тайнике Мусина-Пушкина в Иловне. И пусть расскажет все, что знает о Самойлине, – только через него можно найти остатки графской коллекции; если, конечно, она не погибла полностью. Но будем надеяться на лучшее… Вот уж никогда не думал, что история «Слова о полку Игореве» найдет такое удивительное, прямо-таки детективное продолжение.

Тут в разговор, обратившись к Окладину, опять вступил краевед:

– Вы и сейчас, после всего услышанного сегодня, считаете «Слово о полку Игореве» литературной мистификацией?

По интонации Пташникова было ясно – своим вопросом он вновь провоцирует историка на спор. Однако Окладин промолчал, из чего я заключил, что его отношение к «Слову» или изменилось, или с самого начала было не таким однозначно скептическим, как представлялось мне раньше. Вместе с тем я все больше убеждался: историк обладает какими-то сведениями о «Слове», но упрямо держит их при себе, видимо, имея на то серьезные основания. Это и раздражало меня, и возбуждало мое любопытство. Оставалось надеяться, что все загадки прояснятся, стоит только встретиться с таинственным Стариком.

Глава третья. Опоздали!

По расписанию электричка приходила в Рыбинск в одиннадцать часов утра, но на этот раз сорок минут простояла на каком-то перегоне, и в гостиницу я вошел в первом часу.

Марк был уже здесь и читал газету, устроившись в кресле возле деревянной стойки администратора, – вылитый столичный командированный, дожидающийся места в гостиницу.

Я думал, мы сразу отправимся к Старику, но сначала Марк попросил показать его письма, внимательно ознакомившись с ними, задал несколько вопросов, и только после того, как получил на них исчерпывающие ответы, мы вышли из гостиницы.

Мне неоднократно приходилось бывать в Рыбинске и раньше, поэтому я довольно-таки быстро нашел нужную улицу. Дом, где жил Старик, представлял собой четырехэтажное П-образное здание, построенное после войны. Через высокий арочный проем мы вошли во двор, тихий и уютный, с палисадниками возле подъездов и бельевыми веревками между деревьев, в тени которых гомонили дети, на лавочках сидели женщины с вязаньями, за столиками стучали костяшками домино пенсионеры. Снаружи дом был недавно покрашен заново, а здесь на стенах выступали трещины, местами штукатурка обвалилась, обнажив кирпичную кладку.

По широкой лестнице мы поднялись на четвертый этаж. На просторную лестничную площадку выходили две двери, к закрытому чердачному люку была приставлена металлическая лестница.

Я позвонил в левую дверь, гадая про себя, как-то встретит нас человек, месяц назад обратившийся ко мне с необычной просьбой расследовать судьбу «Слова о полку Игореве». Не обманусь ли я в своих ожиданиях? Не окажется ли все то, о чем Старик написал мне, фантазией выжившего из ума человека, которому случайно попало в руки несколько предметов, связанных с историей «Слова»?

Я ожидал услышать за дверью шаркающие старческие шаги, но они были поспешными и четкими. Дверь открылась – и к своему изумлению я увидел на пороге Наташу! Одетая в короткий домашний халатик и в тапочках на босу ногу она выглядела, пожалуй, еще симпатичней, чем в тот памятный для меня день, когда месяц назад появилась в моей квартире. Но сразу же я обратил внимание, что лицо ее было усталое, а глаза словно заплаканные.

Увидев меня, она даже не удивилась, чего не скажешь обо мне, – я никак не ожидал, что она живет в одной квартире со Стариком.

Мне показалось, голубые глаза Наташи смотрят на меня с укором. Когда я поздоровался с ней, она сухо кивнула и проговорила почти шепотом, одними губами:

– Вы опоздали, Льва Семеновича нет.

– Как нет?! Куда он мог уйти?

– Лев Семенович умер, – еще тише произнесла Наташа, и глаза ее моментально наполнились слезами.

– Умер? – механически переспросил я. – Как же так? Ведь он мне письмо написал.

– Письмо? – повторила девушка, платком вытерла слезы. – Когда вы его получили?

– Мне передали его только вчера – я был в отъезде.

– Вчера состоялись похороны Льва Семеновича, – отрешенно сказала Наташа и, тряхнув головой, словно избавляясь от наваждения, печальным голосом продолжила: – Когда он умер, мама тут же позвонила мне в Ярославль. Я весь день пыталась дозвониться до вас, но никто не отвечал… Проходите, пожалуйста, в комнату, – только сейчас спохватилась девушка, что мы разговариваем через порог.

Миновав полутемную прихожую, мы