Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов
– Помилуйте, Иван Степанович, каждый день прихожу, но меня не допускают к вам.
– Доложить велел бы!
– Говорил – не слушают! Каждый день приходил, извольте сторожей хоть спросить.
– Рассказывай скорее, что там делается! Знают ли они о моей болезни? Почему ни тесть, ни жена не навестили меня в больнице?
– Они про вас слышать не хотят! Совсем думают разойтись с вами!
– Как – разойтись?
– Степанов теперь целые дни с ними просиживает и все настраивает против вас.
– Степанов?! Он с моей женой все вместе?!
– Вместе гуляли вчера почитай всю ночь по заводу!
Куликов стиснул кулаки и заскрежетал зубами.
– Я так и знал! Ну, погодите! А тесть? – спросил он.
– Тимофей Тимофеевич ничего. Тоже против вас. Сказал, что видеть вас не хочет!
– Ну, это-то мы еще посмотрим! Я муж его дочери, и так легко от меня не отделаешься! Однако медлить больше нельзя. Послушай, мы проедем сейчас ко мне, и я тебе передам бутылку клюквенного квасу, про которую я тебе говорил. Помнишь? С красной ниткой на горлышке!
– Помню, как не помнить, Иван Степанович.
– Постарайся сегодня же к обеду ее подать. Слышишь?
– Слышу, Иван Степанович, с полным удовольствием. Я теперь на погреб сам хожу с кухни. Мне это ничего не стоит.
– И отлично. Я буду обедать у тестя, и если увижу свою бутылку, вечером ты получишь условленное. Понял?
Они доехали до домика Куликова. Парадные двери оказались запертыми.
– Где ключ?
– А когда вас увезли без памяти, двери полиция заперла и ключ передала Тимофею Тимофеевичу.
– Беги скорей, принеси. Или нет, постой, я сам схожу.
– Ключ на кухне, Иван Степанович, я принесу, никто и видеть не будет.
– Ну, неси скорее, только тихонько.
Через пять минут они вошли в дом. Все было в том же виде, как в момент визита Коркина. Даже веревка с петлей, бывшая на его шее, тут же валяется. Куликов успокоился.
«Значит, ни обыска, ни осмотра не происходило. Ни тесть, ни жена не посетили его квартиры. Тем лучше. Скоро, скоро я со всеми разделаюсь. Надо будет бросить заставу и Петербург. Схороню сначала тестя, а потом жену. Подвалы засыплю и квартиру передам. Надоело. Поеду на Волгу или на Кавказ».
Он в изнеможении опустился на кресло и, закрыв глаза, отдыхал. Дорога, волнения и последствия болезни утомили его. Он просидел больше часа и вдруг, очнувшись, закричал:
– Ты здесь?
– Здесь, здесь, Иван Степанович, не извольте беспокоиться, – ответил рабочий.
– Сейчас я передам тебе.
Иван Степанович ушел в кабинет и заперся. Через полчаса он вынес бутылку.
– Вот получи; так смотри же, постарайся сегодня к обеду. А если не успеешь – завтра. Слышишь?!
– Будьте покойны. Устроим.
Оставшись один, Куликов опять погрузился в забытье. Он был слаб, и это беспокоило его больше всего.
Теперь, когда нужно действовать и действовать быстро, энергично, слабость совсем неуместна. Больше всего его беспокоило водворение Степанова. И раньше он питал к нему какое-то инстинктивное чувство не то страха, не то ненависти, а теперь присоединилась ревность. Он не любил жену и даже не видел в Гане женщины, которая нравилась бы ему, но когда ему показалось, что его место занял другой, он пришел в бешенство.
XXIII. В поисках
Павлов так и не смог сговориться с «дурой-бабой» – женой пьяницы Куликова.
Он решил наконец обратиться к содействию местной полиции, которая должна же знать, где известные пропойцы обыкновенно проводят время. Действительно, пристав второй части, ведающий квартал, где жил и Куликов, очень любезно сообщил, что все орловские пропойцы обыкновенно бродяжничают на постоялых дворах окрестностей Орла или же по линии большого шоссе на третьей, седьмой и девятой версте, где находятся кабаки и притоны. Куликова страшно перепугалась, опасаясь, что барин потребует обратно пять рублей, но барин дал ей еще три рубля и отпустил домой, он только просил, если Куликов вернется в его отсутствие, непременно задержать его и не выпускать из дому. В тот же день, несмотря на проливной дождь, Павлов взял хорошего извозчика и поехал по кабакам.
Мрачную, смрадную и убийственную атмосферу представляют кабаки петербургские или московские, но притоны в провинции еще хуже! Там уже ничем не стесняются и никаких границ безобразий не признается! Кабаки занимают чуть ли не курную избу, в которой пьют, скандалят, дерутся, спят и, выспавшись, начинают опять пить, снимая с себя и отдавая целовальнику все постепенно до последней рубахи. Попади пьяница однажды в эти дебри, он, кажется, потеряет все права человека и превратится в некого жалкого парию, над которым властвует и царствует целовальник.
Трудно описать, с каким отвращением Павлов, никогда не посещавший вообще никаких трактиров и не пивший ничего хмельного, начал осмотр постоялых дворов. В первом же у него закружилась голова, и он едва не лишился чувств. Целовальник, увидав непривычного посетителя, поспешил к нему с предложением услуг:
– Пожалуйте наверх; там есть комната почище.
– Благодарю, мне не нужно комнаты, – ответил Павлов, – я зашел только узнать, нет ли тут Куликова Ивана? Вы знаете Куликова?
– Мы фамилий не знаем. Как его прозвище?
Павлов остановился в недоумении: прозвища Куликова он не знал и не догадался хоть это узнать у его жены.
– Кто он, откуда, как выглядит? – продолжал допрашивать целовальник.
– Он башмачник из Орла, Иван, лет двадцать пьет запоем, в Питере был и этапом выслан.
Целовальник зажмурился, стараясь припомнить по этим приметам своего посетителя.
– Нет, башмачника орловского у нас нет. Может быть, не башмачник? Басонщик из Орла у нас есть, только того не Иваном звать…
Павлов поспешил выскочить на свежий воздух. Он видел, с каким пристальным вниманием все гости кабака смотрели на него. А он, бледный, с разболевшейся головою, стучавшими висками, едва стоял у стойки.
На воздухе ему сразу сделалось лучше, и он скоро пришел в себя. Извозчик повез его в другой кабак. Обстановка и все атрибуты те же, только этот притон еще больше и многолюднее. Павлов предложил тот же вопрос о Куликове и опять описал его приметы. Целовальник не задумываясь ответил:
– Такого не знаем…
– Но, помилуйте, ведь он двадцать лет пьянствует запоем: неужели не приходилось вам его видеть?!
– Вам нужно кличку его знать, а иначе не найдете.
– Да где же я узнаю его кличку?!
– Не могу знать! А вам зачем, собственно, понадобился какой-то пропоец? Какой толк от него?
– Нужно…
Павлов не хотел вступать в пространные объяснения при толпе любопытных слушателей и вышел из кабака.
Оставалось еще шесть притонов около Орла и затем четыре на шоссе.
– Не лучше ли, барин, вернуться вам теперь, – предложил извозчик, – а то ночное время наступает,
