Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов
В тюремном замке была уже тишина, арестанты спали. Для Коркиной отвели койку в общей палате. Духота, зловоние, убогая обстановка и страшные обитатели палаты, от которых Елена Никитишна успела уже отвыкнуть, – все это привело ее в ужас. Всю ночь она бодрствовала. С первыми лучами загоравшегося дня она почувствовала облегчение, заметила у дверей табурет и, опустившись на него, задремала.
Был совсем уже день, когда в тюрьму вошел стражник и пригласил Коркину следовать к прокурору.
Это таинственное дело интересовало его тем более, что он знал покойного Онуфрия Смулева, знал родителей Елены Никитишны и помнил ее девочкой. Никому в Саратове и в голову не приходило, что Смулев сделался жертвой гнусного заговора, в котором участвовала и его молоденькая жена. Подобное сенсационное дело и в столице не прошло бы незамеченным; в провинциальном же городе оно обратило на себя внимание всего судейского персонала и заинтересовало своей таинственной обстановкой. Когда стало известно, что бывшую жену Смулева доставили, кабинет прокурора переполнился. Члены суда, прокурорского надзора, следственные и судейские кандидаты – все спешили взглянуть на ужасную преступницу. Однако вид слабой, утомленной женщины с кротким лицом, на котором лежал отпечаток пережитых страданий, разочаровал многих.
Прокурор прочел показание Коркиной, данное у судебного следователя в Петербурге.
– Поддерживаете ли вы свое объяснение? – спросил он арестантку.
– Да, – тихо прошептала она.
– Вам угодно будет показать нам то место, где, по вашему предположению, сокрыт труп убитого?
– О! Угодно ли?! Во имя этого я пережила столько горя, перенесла столько мытарств! Я сгораю нетерпением! Идемте, идемте сейчас!
Присутствующие переглянулись и начали шептаться.
– Хорошо, мы сейчас отправимся с понятыми и землекопами, – произнес прокурор.
Елена Никитишна радостно затрепетала.
Коркину посадили в карету с понятыми и конвойными. Она должна была ехать впереди и показывать дорогу. За ними в двух каретах следовал судейский ареопаг. Многие пошли ради простого любопытства. Вдруг передняя карета остановилась. Что случилось? Коркина высунулась из кареты:
– Ради Бога, пригласите священника.
– После, после, – ответил прокурор.
– Нет, прошу вас вместе, я не могу без священника.
Многие улыбнулись и пожали плечами, но не решались протестовать. Один из конвойных побежал в церковный дом, мимо которого они ехали, и через несколько минут вернулся с батюшкой. Кортеж продолжал путь. Доехав до пароходной пристани по Волге, кареты остановились. Дальше дороги не было, и к уединенному холмику вела узкая тропинка. Идти пришлось около версты. Коркина шла впереди. Выпрямившись, высоко подняв голову, с блестящими глазами, она шагала так быстро, что остальные едва поспевали за ней. Она была в эту минуту похожа на полководца, который вел своих солдат на верную смерть за отечество!
– Вот! – торжественно указала она рукой на холм под тремя березами и остановилась.
Нервы не выдержали. Она бросилась обнимать землю и зарыдала. Все стояли в молчаливом ожидании. Прошло несколько минут. Елена Никитишна порывисто вскочила и повелительно закричала:
– Что же вы стоите?! Разрывайте скорее!! Ну же!
Землекопы ожидали приказаний.
– Земля мягкая, черноземная, копать не трудно. Надо с краю начинать и идти к березам. А глубоко ли брать прикажете?
– Сначала возьмите пол-аршина, а после можно будет еще пласт снять.
Коркина подошла к священнику. Она вся дрожала.
– Батюшка, ведь его без отпевания закопали…
Священник ничего не ответил. Елена Никитишна тихо всхлипывала.
X. «Да, виновен!»
Присяжные заседатели ответили на вопрос о виновности Антона Смолина в убийстве камердинера:
– Да, виновен, но заслуживает снисхождения…
– Как же так? – удивился Антон. – Да ведь я и не слыхивал о камердинере ничего, а не только не убивал?! Как же так?!
– Молчать! – произнес председатель и увел судей совещаться.
Через две-три минуты они снова вошли.
– Лишение всех прав состояния и ссылка в каторжные работы на восемь лет…
Председатель долго читал разные статьи закона, но Антон ничего больше не слышал; эти слова ошеломили его, как обухом, и вытеснили все другое из головы.
«Каторга на восемь лет… Каторга…»
На следующий день Антон Смолин заявил, что он хочет сказать всю правду, и его доставили к прокурору.
– Говори, что ты хочешь сказать! – резко обратился к нему прокурор.
Смолин подробно описал убийство Сеньки-косого и рассказал происхождение у него окровавленных денег.
– Сеньку я пальцем не тронул. Мы уговаривали Тумбу простить его. Он сам помер.
– А камердинера кто убил?!
– Клянусь Господом Богом, не знаю!
– Врешь! Может быть, тоже Тумба, а ты помогал…
– И знать не знаю! Понятиев никаких не имею.
– Ну теперь, брат, об этом поздно толковать. Ты осужден и должен идти в каторгу, а про Сеньку-косого, которого вы уходили на Горячем поле, мы соберем сведения. Годика три-четыре тебе прибавят к восьми годам каторги.
– За что?!
– А ты думаешь, тебе поверят, что ты даром получил кровавые бумажки?! Полно, ведь мы не дети!
– Господи! Да что же это такое?
И Антона опять увели в тюрьму.
Началось следствие по делу об убийстве Сеньки-косого. Рябчик, Вьюн и Тумба вместе с Антоном были привлечены к следствию. Все они как один отрицали даже и существование Косого и прямо заявили, что Смолин брешет.
– Путь он покажет, где мы зарыли убитого.
Антона с конвойными повели на Горячее поле, долго бродили там по кочкам и ничего не нашли. Антон и сам не мог найти без провожатого ни кущи Тумбы, ни того леска, куда уволокли они мертвого Сеньку.
– Послушай, – строго обратился к нему следователь, – да ты, кажется, шутки шутишь с нами, сказки рассказываешь?!
– Видит Бог, я говорю правду!
– Ты уж божиться-то брось! Какой Бог у разбойников Горячего поля! Как же ты жил на поляне у Тумбы и не можешь найти?
– Никогда я там не жил! Я и был-то там всего два раза, и оба раза меня приводили товарищи. Когда я последний раз возвращался один и запутался, вышел к скотобойне, меня забрали.
– Ну, довольно нам с тобой возиться! Твой рассказ о Сеньке-косом мы признаем вымыслом и следствие прекращаем. Ты пойдешь в Сибирь, а за то, что обманывал нас четыре месяца и заставил по пустякам время тратить, тебе, по прибытии на место, дадут десять ударов плетьми. Вперед сказов не выдумывай.
Опять у Антона запрыгало и заплясало все в глазах. Он грохнулся в камере.
XI. В «Салошке»
Глухой шум доносился даже на улицу из ярко освещенных окон второго этажа, занятого «салошкою». Странный
