Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин
– Неужели риоха? – глаза дона Балтасара загорелись.
– Ну да! И балык, и стерлядь, и черная икорка! Пей, гуляй, веселись!
– А я вот на банкет не пойду, – сказал Санта-Крус, – что-то печень шалит. Просто сяду в партере и приготовлюсь к этому важному зрелищу.
– Нам больше достанется! – весело крикнул Эухенио.
Все старые знакомые Балтасара сползлись в тот день во дворец. Тут были и те, с кем он покидал Испанию, и те, кого встречал на дорогах России, и всякие тайные люди, которые где-то проплывали сквозь его судьбу, задевая его бортами, кормой, а то и израненным брюхом.
Эухенио принадлежал и к тем и к другим. Он не был сталинским волком, как Балтасар, но был сталинским шакалом. Политическая зоология наделила его совсем другими повадками. Начетчик и фарисей, Эухенио хорошо знал свое место на древе политической эволюции. В принципе уступчивый и заискивающий, временами он был невыносим и считался в своем кругу редкостным мудаком. А Санта-Крус вообще держался особняком и лишь иногда появлялся на цэковских раутах и юбилеях.
Для Балтасара же любой московский земляк был почти братом, поэтому, зная характер Эухенио, он тем не менее очень тепло обнял его и сказал:
– Как же давно не виделись! Скучаю по всем.
– Негоже нам, старикам, забывать друг друга, – согласился Эухенио. – Ведь столько крови мы пролили на далекой родине. Столько мостов сожгли.
Неожиданно мимо дона Балтасара прошмыгнул тот самый Фитиль, что приходил в гости. И тут только слепой не заметил бы, что Эухенио чуть-чуть изменился в лице.
– Тебе знаком этот человек, что прошел сейчас рядом?
– Нет. Не знаю я, кто это! – отмахнулся Эухенио.
Во дворце было многолюдно, и потому Эухенио то и дело раздавал рукопожатия. Один из тузов, невероятно раздобревший и оплывший до размеров какого-нибудь Вия, поздоровался с ним и сказал:
– А что же к нам на Старую площадь, в международный отдел не захаживаете? Там у нас для вас столько предложений! Такие идеи являются! Тут, знаете, не один час говорить! Не один час! Есть и совсем запредельные темы.
Эухенио расплылся в блаженной улыбке. Он что-то пролепетал про загруженность работой в испанской компартии и борьбу не на жизнь, а на смерть. Ему доставляло удовольствие, что говорили именно с ним, а не с Балтасаром. Он чувствовал свою значительность и всем своим видом показывал, каких высот достиг.
А собеседник, проникшись всей этой чепухой, блаженно произнес:
– Говорят, опера-то гениальная! Ведь то, что свершил за свою светлую жизнь Владимир Ильич Ленин, то, что свершают миллионы последователей его дела, – это, товарищ Эухенио, не на сто лет даже, это на века и тысячелетия!
– А может быть, даже и на миллионы лет, – завелся Эухенио.
– Через миллион лет у него яйца окаменеют, как у динозавра, – услышал Балтасар за спиной и сразу понял, что это Толик.
– Это ты про кого? – встрепенулся Эухенио.
– Не про того, про кого вы подумали, – уточнил Толик.
Балтасар обернулся и, злобно посмотрев на зятя, спросил:
– А ты как сюда попал?
– По удостоверению журнала «Театр», эта ксива – вездеход, – пояснил Толик. – Да к тому же я обещал исполнителю партии Ленина Артуру Рэйзену, что приду к нему в гримерную после всего этого…
– Чего этого? – насторожился Эухенио.
– Этого вдохновенного музыкального праздника самого человечного человека, – раздраженно съязвил Толик.
Балтасар хотел спросить Эухенио про личность человека со Старой площади, но тут, сопровождаемый охраной и свитой, к ним подошел сам Брежнев. Он был в маршальском кителе телесненького розоватого цвета, отчего издали казалось, что форма сшита из человеческой кожи.
Испанец вспомнил, что именно в розовый цвет зять выкрасил мундир на портрете генсека.
Вся левая часть груди Леонида Ильича была бронирована планками орденов, а три звезды Героя Советского Союза висели почти на плече. На узле черного галстука мерцала бриллиантами маршальская звезда. Генсек был похож на шагающий надувной матрас. Он что-то рокотал себе под нос, так что казалось, что вставленный ему в горло ниппель потихоньку спускает воздух и старик сдувается. От того ли, что он действительно «прохудился», или от вечного спуска воздуха Леонид Ильич как-то безвольно смотрел по сторонам. Найдя взглядом Балтасара, блаженно улыбаясь, он ткнул пальцем в испанца и сказал:
– А я вас помню – вы же были с товарищем Долорес Ибалури.
–Ибаррури[60], – подсказал вынырнувший референт.
– Да, правда был, – согласился дон Балтасар.
Брежнев обнял Балтасара и поцеловал в губы с таким каким-то сильным чмоком, что дон Балтасар покрылся мурашками.
– А давай еще! – сказал Брежнев и вновь поцеловал дона Балтасара. – Помнишь Ибалури? Вот это баба! – обернулся Брежнев к референтам и добавил с блаженством: – Мы с ней тут на Восьмое марта выпили и закусили! И как все вместе взяли и запели… Да так запели, что остановиться не могли.
У Брежнева навернулась слеза. Он с укором покосился на свою свиту, и его охватила истерика, а все присутствующие почувствовали себя неловко. Еле-еле собравшись с духом, Леонид Ильич буквально выпалил:
– Какие мы раньше песни пели, товарищи! Какие песни! – и, утирая платком слезы, побрел к дверям правительственной ложи, сопровождаемый охраной.
– А где же твоя Кармен? – услышал Толик вопрос однорукого Эухенио.
– Послушайте, Эухенио, а почему вас, собственно, интересуют обстоятельства моей личной жизни? Почему, когда я с кем-либо говорю, вы обязательно возникаете рядом и делаете вид, что совсем не слушаете, о чем мы ведем беседу?
– Анатолий, сегодня ты появился рядом с нами и встрял в наш разговор. У тебя мания преследования, сходи к врачу…
– Эухенио! С врачами у меня все в порядке, я раз в год прохожу диспансеризацию и даже баканализ на всякий случай сдаю! И вам бы тоже его не мешало бы сдать. Какой у вас там паразит внутри ворочается – вот что хотелось бы узнать!
– Там все давно чисто! – сказал Эухенио. – Ну а где ты сейчас работаешь?
–Хорошо, я отвечу и на этот ваш вопрос. Полагаю, вы считаете, что отвечать я вам обязан. Но на этот раз свою обязанность я свяжу и с вашей. Итак, встречный вопрос: Эухенио, вы вообще свои слова мне говорите? Или кто-то вас научил? Вы без суфлера что-нибудь из себя представляете? Или, возможно, вы действительно озвучиваете мысли того паразита, что живет у вас в прямой кишке?
Эухенио помрачнел, затрясся и стал превращаться в маленького неказистого человечка.
Толик знал, где у старика больное место. И с наслаждением нажал на него.
– А что, кстати, произошло с вашей
