Призраки поместья Сент-Мор - Дмитрий Владимирович Ковальски
– Почему вы решили, что отец следит за вами?
– Я видел его.
Николас достал блокнот. Но Матис задержал его руку. Холодные пальцы впились в запястье.
– Прошу, пусть разговор останется между нами, минуя бумагу. – Матис продолжал держать руку.
– Хорошо.
– Впервые отец явился ко мне в тот вечер, когда мы говорили в моей комнате. Я видел его лишь краем глаза.
– Прошу простить меня за нескромный вопрос, но вы присутствовали на его похоронах?
– Конечно, и закрывал крышку гроба. Отец умер наверняка. Он был стар и болен. Однако является мне в молодом теле. И с того раза он приходил ко мне не раз. И все время он пытается мне что-то сказать.
– Что же? – Рука дернулась за карандашом, ледяные пальцы напомнили о договоренности.
– Не разобрать его слов. А сегодня ночью мне приснился сон. Отец стоял среди засохших виноградных кустов. Он просил помощи, но я не мог к нему подойти. Над ним кружили вороны и атаковали меня, когда я делал шаг в его сторону. А потом он обратился в туман, и птицы закружили надо мной.
– Странно. – Николас свободной рукой почесал подбородок. – Теперь вы считаете, что проклятие перешло к вам.
– Нет, в такое я все еще не верю. Тут два варианта: либо я сошел с ума, либо кто-то пытается меня довести до сумасшествия.
– И к тому же отравить.
– Может быть. Помогите мне доказать второе, чтобы в один день я не поверил в первое. Все становится куда серьезнее, чем казалось на первый взгляд.
– Я все еще настаиваю на том, что вам с Мари опасно находиться в этом месте.
– У нас больше ничего нет. А то вино, что вы видите, никто не купит, потому что все считают, что оно настояно на крови. – Матис обхватил ладони писателя своими ледяными пальцами. – Я не знаю, есть ли у вас план и понимаете ли вы в том, что делаете, но, если у вас есть хоть одна возможность спасти нас и нашу репутацию, воспользуйтесь ею.
– Даю свое слово.
– Отец всегда говорил, что русские от своих слов не отказываются. Мы с Мари вам верим.
Матис взял себя в руки. Тревога исчезла с его лица, оставив неглубокие морщины на лбу и вокруг глаз. Он первым покинул подвал.
Николас достал блокнот и сделал несколько записей. И ни слова про Матиса.
Глава 18
– Все же вчера вечером я вас ждал.
Жак стоял в нескольких шагах от дома, держа в одной руке грабли, в другой – плетеную корзину, накрытую белым платком.
– Не заметил, как пролетело время за работой над книгой. – Николас похлопал себя по карману, где лежал блокнот. – Ваше предложение угостить меня вином актуально?
– Обычно днем я не пью. Но ради вас сделаю исключение.
Жак повернулся и направился в сторону дома для прислуги. Николас последовал за ним. Садовник обернулся.
– Что вы?! Мне, право, неловко – в доме настоящий бардак, стружки и опилки, пахнущая костром одежда. Лучше выпьем в саду.
Николас пожал плечами и остановился.
– Тогда захватите, пожалуйста, пару мышеловок, если у вас есть.
– Конечно. – Жак почесал затылок. – Две точно найду, а зачем вам?
– Мыши…
Жак понимающе махнул рукой и зашел в дом.
Вышел он спустя несколько минут, держа в руках большую стеклянную бутылку с темно-красной жидкостью.
Дома нашлась только одна работающая мышеловка. Правда, Жак пообещал к следующему дню починить еще парочку, если эта не поможет.
– Надеюсь, одной хватит.
Жак разлил вино по деревянным кружкам. Николас сделал глоток и поперхнулся. Слишком кислое.
– Зато ничего лишнего: виноградный сок естественного брожения, – вступился за напиток Жак. И в качестве подтверждения осушил кружку полностью.
Николас сделал еще одну попытку. Вино обжигало горло.
– Тут главное, не превратить его в уксус, – продолжал Жак.
– В уксус?
– Да, одна ошибка – и в бочке все скиснет так, что пить невозможно. – Жак отхлебнул из кружки.
Николас вспомнил вкус, отчего по спине пробежали мурашки и свело зубы.
– Уже готовое вино можно превратить в уксус?
– Конечно, если неправильно его хранить. Например, слишком много воздуха или что-то попало в настой. Вариантов много, итог один.
Еще одна запись в блокноте.
– Что вы все время пишете?
– Сюжетные уточнения и идеи для моей книги. Если не запишу, то боюсь, что не вспомню никогда.
Садовник сощурил глаза под густыми бровями.
– А я думал: там ваши подозрения.
Николас улыбнулся.
– Я писатель, а не детектив.
Вино разливалось по кружкам. В одной оно стремительно заканчивалось, в другой – едва отходило от края.
– Вы совсем не пьете.
– Слишком крепкое для меня.
– Что вы. – Садовник икнул, язык заплетался. – Оно совсем не пьянит.
– Красивые кружки. – Николас попробовал сменить тему.
– Ручная работа, – гордо ответил Жак. – Вырезал из ясеня этими руками.
В качестве подтверждения он поднял грубые ладони к солнцу.
Писатель похлопал себя по карману. Деревянная фигурка животного была на месте.
– И часто работаете по дереву?
– Как только выдается свободная минутка. Может, выпьем?
Писатель кивнул и сделал несколько глотков. Вино уже таким кислым не было.
Главное, не потерять контроль, пролетело в голове.
– Хотелось бы взглянуть на вашу коллекцию, кружки сделаны весьма искусно.
– Все, что я вырезаю, продаю в городе. Несколько лишних монет никогда не помешают.
– И игрушки для детей тоже можете вырезать?
Жак посмотрел на него. Но подозрений вопрос не вызвал.
– Могу, вот только их не покупают. Если только мечи и лошадки для мальчиков. Девочки любят тряпичных кукол.
Николас записал.
– Знаете, может, я выпил лишнего, но мне кажется, вы неспроста заговорили о деревянных фигурках.
– Признаться, да. – Писатель убрал блокнот. – Хотел попросить вырезать медведя для моего племянника из Санкт-Петербурга.
Жак хлопнул его по плечу.
– Медьведья! Легко! – смешал два языка садовник и громко рассмеялся. – Випьем!
– Выпьем! – по-русски поддержал его Николас.
Вино оказалось достаточно крепким, чтобы Николас захмелел. Вернувшись в свою комнату, он рухнул на кровать и проспал до глубокого вечера. Его разбудили голоса. Кто-то бурно спорил на первом этаже. Голова болела. Горло пересохло. Да и в целом послевкусие домашнего вина отдавало гнильцой. И все это от одной кружки.
– Пить мне больше не следует, – сказал себе вслух Николас и провалился в сон еще на час.
Глава 19
Если есть люди, способные заполнить собой все пространство, каким бы оно ни было, то это Фредерик Обрио. Живой, пружинистый, он не мог находиться
