Джоржет Хейер - Дьявол и паж

Эйвон вставил в глаз монокль, чтобы получше разглядеть предмет воздыханий румяного господина.

— Гм-м! Неужели Париж так обеднел красавицами?

— Как?! — вавилонская башня негодующе дрогнула, обрушив целую лавину пудры. — Она же прекрасна! Кстати, герцог, правда ли, что вы обзавелись потрясающим пажом? Я две недели отсутствовал в Париже, а по прибытии мне тут же рассказали, что вас повсюду сопровождает рыжеволосый ангелочек.

— Истинная правда, — рассмеялся Эйвон. — Однако, полагаю, столь пристальный интерес к моему слуге скоро пройдет.

— Ну уж нет! Сен-Вир только и твердит, что о вашем мальчишке. Такое впечатление, будто с ним связана какая-то тайна. Безымянный паж!

Эйвон снова улыбнулся, на сей раз не столь любезно, и раздраженно махнул рукой.

— Друг мой, можете передать любезному Сен-Виру, что никакой тайны здесь и в помине нет. Имя у моего пажа имеется и вполне заурядное.

— Передать Сен-Виру? — вавилонская башня обрушила еще одну лавину пудры. — Но зачем? Это был всего лишь праздный разговор.

— Естественно, — глаза его милости блеснули. — Я хотел сказать, что вы можете сообщить Сен-Виру об этом, если граф снова будет расспрашивать.

— Разумеется, но я не думаю… А, вот и Давенант! Mille pardons, герцог! — И румяный господин засеменил навстречу Давенанту, оставляя за собой белесый шлейф.

Поднеся ко рту платок, Эйвон подавил зевок и своей обычной ленивой походкой проследовал в карточный зал, где пробыл примерно час. Утомившись от игры, он разыскал хозяйку, поблагодарил ее и удалился.

Леон дремал внизу, но при звуке шагов открыл глаза и вскочил на ноги. Он помог герцогу надеть плащ, протянул ему шляпу и спросил, не надо ли вызвать карету. Но герцог буркнул, что предпочитает пройтись пешком. Они неторопливо зашагали по улице. Как только странная парочка завернула за угол, герцог заговорил.

— Дитя мое, о чем ты беседовал с графом де Сен-Виром?

Леон удивленно вскинул голову и в неподдельном изумлении уставился на хозяина.

— Откуда вы узнали, Монсеньор? Я вас не видел.

— Вполне возможно. Но я все-таки надеюсь, что ты соблаговолишь ответить на мой вопрос.

— Прошу прощения, Монсеньор! Граф почему-то поинтересовался, откуда я родом. Не понимаю, зачем ему это понадобилось.

— Полагаю, ты так и сказал ему?

— Да, Монсеньор, — кивнул Леон. Глаза его озорно блеснули. — Я подумал, что вы не рассердитесь, если я позволю себе некоторую грубость в разговоре с этим господином.

Губы Эйвона дрогнули. Леон расцвел в ответной улыбке.

— Весьма разумно, — согласился Джастин. — А после этого ты…

— Я сказал, что не знаю, Монсеньор. Кроме того, это правда.

— Очень удобно.

— Да, — с готовностью подтвердил паж. — Не люблю врать.

— Правда? — Его милость ободряюще взглянул на пажа, и тот охотно продолжил.

— Правда, Монсеньор. Конечно, порой без лжи не обойтись, но я стараюсь избегать таких ситуаций. Пару раз я солгал Жану из страха, но ведь это трусость, n'est-ce pas? Думаю, нет ничего дурного, когда лжешь врагу, но никогда нельзя лгать другу или тому, кого любишь. Это ведь смертный грех, да?

— Поскольку не могу припомнить, чтобы я кого-нибудь любил, не могу ответить на твой вопрос, дитя мое.

Леон серьезно посмотрел на его милость.

— Никого? — переспросил он. — Я тоже мало кого любил, но если любил, то уж всем сердцем. Я любил мою мать, кюре и… и я люблю вас, Монсеньор.

— Прошу прощения?

— Я… я лишь сказал, что люблю вас, Монсеньор.

— Мне показалось, что я ослышался. Я польщен, но думаю, что выбор твой неразумен. Не сомневаюсь, что мои слуги попытаются тебя переубедить.

Синие глаза вспыхнули.

— Пусть только посмеют!

Герцог нацепил монокль.

— В самом деле? Уж больно ты грозен…

— У меня очень вспыльчивый характер, Монсеньор.

— И с его помощью ты защищаешь мою скромную персону? Очень занятно. Ты уже облагодетельствовал своим характером… м-м-м… моего камердинера?

Леон презрительно фыркнул.

— Да он просто дурак, Монсеньор!

— И притом безнадежный. Я то и дело напоминаю Гастону об этом прискорбном обстоятельстве.

Вскоре они добрались до резиденции Эйвона. В вестибюле его милость остановился и взглянул на замершего в ожидании Леона.

— Принеси в библиотеку вина, — велел он.

Когда Леон появился с большим серебряным подносом, Джастин сидел у огня, положив ноги на каминную решетку. Из-под полуопущенных век он наблюдал, как паж наливает в бокал бургундское. Леон обеими руками благоговейно поднес бокал его милости.

— Спасибо. — Эйвон улыбнулся. От столь необычного обращения Леон так и замер с открытым ртом. — Насколько я понимаю, ты считаешь своего господина неотесанным грубияном? Сядь. Нет, здесь, подле меня.

Леон проворно уселся на коврике, скрестил ноги и поднял на герцога смущенный, но явно довольный взгляд.

Не сводя глаз с пажа, Эйвон пригубил вино и поставил бокал на маленький столик рядом с собой.

— Ты находишь мое поведение неожиданным? Я просто хочу немного развлечься.

Леон серьезно смотрел на его милость.

— Что я должен делать, Монсеньор?

— Говорить, — потребовал Эйвон. — Твои взгляды на жизнь весьма занимательны. Пожалуйста, продолжай.

Леон внезапно рассмеялся.

— Монсеньор, я не знаю, о чем говорить! Я не знаю ничего интересного. Мне все твердят, что я много болтаю. Мадам Дюбуа позволяет мне говорить, но Уолкер… Уолкер всегда такой скучный и строгий.

— А кто такая мадам Дюбуа?

Леон широко раскрыл глаза.

— Это же ваша экономка, Монсеньор!

— Правда? Никогда ее не видел. И эта особа готова внимать твоей болтовне?

Паж непонимающе смотрел на герцога.

— Монсеньор?

— Не важно. Расскажи о своей жизни в Анжу. До того как Жан привез тебя в Париж.

Леон уселся поудобнее, и поскольку подлокотник кресла Эйвона оказался удобной опорой, он прислонился к нему головой, не сознавая, что серьезно нарушает этикет. Но Эйвон лишь улыбнулся и пригубил вино.

— Жизнь в Анжу мне теперь кажется такой далекой, — вздохнул Леон. — Мы жили в маленьком домике, держали лошадей, коров, поросят и прочую живность… Моему отцу не нравилось, что я не подхожу к коровам и поросятам. Но понимаете, Монсеньор, они всегда были такие грязные! Матушка же говорила, что крестьянская доля не для меня, и поручила мне ухаживать за птицей. Это было не так противно. У меня даже была одна курица-пеструшка. Как-то Жан стащил ее, чтобы подразнить меня. А потом появился месье кюре. Он жил неподалеку от нашей фермы, в крошечном домике рядом с церковью. Он был такой добрый! Если я прилежно учился, месье кюре угощал меня чудесными сладостями… а иногда святой отец рассказывал истории о феях и рыцарях! Я тогда был совсем маленьким, но до сих пор помню его рассказы. А отец твердил, что не пристало священнику рассказывать небылицы. Я не очень любил отца… Он был похож на Жана. А затем нагрянула чума, и люди кругом мерли как мухи. Меня отправили к кюре, и… Дальше, Монсеньор, вы сами знаете.

— Теперь расскажи мне о своей жизни в Париже, — велел Эйвон.

Леон положил голову на подлокотник кресла и задумчиво уставился на огонь. Пламя золотыми бликами играло на медноволосой голове пажа. Он сидел в профиль к герцогу, и тот не сводил с лица мальчика бесстрастного взгляда. Эйвон наблюдал, как подрагивают длинные темные ресницы, примечал каждый вздох, срывающийся с нежных губ. Леон, помолчав, принялся излагать свою историю. Поначалу он запинался и стыдливо затихал на самых неприятных местах, но постепенно голос его окреп, и мальчик, увлекшись рассказом, казалось, забыл, с кем он говорит. Эйвон молча слушал его. Порой он улыбался причудливым мыслям своего необычного пажа, но большей частью слушал бесстрастно, не сводя с лица Леона пристального взгляда. Паузы и вздохи поведали о парижском житье мальчика больше, чем жалобы на мелочные придирки брата и его благоверной. Временами в рассказе Леона проскальзывали интонации то наивного, то умудренного опытом человека, что придавало всей истории странную причудливость. Казалось, в рассказчике уживаются детская непосредственность и мудрость старца. Когда бессвязный рассказ подошел к концу, Леон обратил лицо к герцогу и робко коснулся рукава его милости.

— А затем появились вы, Монсеньор. Вы привели меня в свой дом и дали мне все. Я этого никогда не забуду.

— Друг мой, ты еще не видел меня с худшей стороны, — невозмутимо ответил Эйвон. — Я вовсе не похож на то благородное существо, каким ты меня рисуешь. Когда я купил тебя у твоего любезного братца, то, поверь мне, я сделал это вовсе не из желания вырвать тебя из лап изверга. Ты можешь оказаться мне полезен. А если выяснится, что пользы от тебя никакой, то я, скорее всего, избавлюсь от твоей персоны. Я говорю это лишь для того, чтобы предупредить тебя.