Хелена Секула - Барракуда

Он останавливался перед плитой с портретом молодой женщины в платье с гипюровой кокеткой. Платье охватывало грудь и шею, наползало на подбородок. Нить жемчуга обвивала длинную стройную шею. На макушке женщины возвышался тяжелый шиньон.

Бекки Станнингтон. Горячо оплакиваемая супруга Джона. Госпожа имения Роселидо в Съерра-Мадре. Прожила на свете двадцать четыре года.

Этер-Карадок Станнингтон, сын Бекки и Джона. Прожил два дня.

«Охрани то, что насадила десница Твоя, и отрасли, которые Ты укрепил Себе. Псалом 80.»

– Это я?! – всякий раз спрашивал он, и каждый раз заново переживал утрату и воскрешение себя самого.

Это было потрясающее и прекрасное мгновение. А Гранни повторяла, что тот Этер-Карадок был сыном деда от его первого брака с Бекки, что только после смерти Бекки он женился на Гранни.

Мальчик крепче сжимает ручонкой ладонь старой женщины. Ее сухонькие пальцы пожимают его лапку в ответ. Они вместе становятся на колени у следующей плиты.

Джон Станнингтон, владели имения Роселидо в Съерра-Мадре.

Надгробный портрет представляет гладко выбритого барина в черном фраке и белом жилете. Ноги в лаковых туфлях скрещены. Плебейская физиономия, плечи почти рвут элегантный фрак, широкие корявые ладони втиснуты в перчатки и сложены на набалдашнике трости. Золотая цепочка, увешанная брелоками, жемчужина в галстуке: денди. Он весь лучится успехом и здоровьем. Вечный успех пророчит ему эпитафия:

«И будет он как дерево, посаженное при потоках вод, которое приносит плод свой во время свое, и лист которого не вянет; и во всем, что ни делает, успеет. Псалом 1».

– Помолись за своего деда, Этер, – говорит Гранни и добавляет на своем языке, похожем на шелест осыпающихся листьев: – Прости ему, Господи, гордыню его!

– Прости ему, Господи, гордыню его! – будет повторять ребенок, пока не научится понимать смысл этих слов.

И вот они приближаются к самому важному.

«Анни Станнингтон…» Ни портрета, ни даты смерти, потому что это место для Гранни, которая тут опочиет.

Мальчик поднимает ручку и повторяет, как клятву, то, чему научила его во время этих тайных визитов невыразимо старая женщина на их тайном языке.

– Тут почиет Анна Станнингтон, урожденная Суражинская, родившаяся в году 18… от Рождества Христова в Вигайнах, в земле ячвингов,[4] умерла на чужбине, прожив… тут вставить, сколько лет, – повторяет малыш, – и просит прочитать за нее «Богородице, Дево, радуйся».

– Внучек… – Хрупкие руки обнимают его.

– Я все так и сделаю, когда вырасту, – горячо обещает он, и голос его дрожит и ломается при виде слез, текущих по маленькому личику Гранни, темному, как индейский тотем.

Ребенок прижимается к ней, всхлипы теряются в платье, пахнущем вербеной.

Малыш не мог выразить, какие чувства переполняли его в этот момент, какое болезненное счастье. Он мечтал подарить старухе не только слова на каменной плите, но и судно «Мейфлауэр», и странную гордыню деда Джона, которого она звала Яном, и для нее грозно прикрикнуть на море, чтобы высохло.

Старая женщина любила мальчика и знала, как она нужна ему и как дорога. Она страстно желала видеть его большим и сильным. С отчаянием она считала дни, которые время так быстро отнимало у нее и так неохотно прибавляло ему. Каждое утро она вставала на заранее проигранную битву со временем и учила малыша истинам простым и неизменным, как десять заповедей.

Она не видела ничего недостойного в том, что бы дать внуку такой наказ, потому что в ее старой Отчизне об умерших не молчали, а детей не ограждали от могил и воспоминаний о почивших. А кроме малыша, не было никого, кому она могла бы доверить свое последнее желание.

После таинственного обряда в гробнице оба чувствовали усталость от атмосферы того света и искренне желали вернуться к живым.

Только для того, чтобы вспомнить всех по справедливости, они останавливались около Кейт, незабвенной жены Пендрагона Станнингтона, трагически умершей в свою двадцатую весну. На миг замирали у могилы Рут Станнингтон, урожденной Станнингтон. Не забывали про Ангелочков: Аннабель, Артура, Энея, Салли – четырех детей Пендрагона от Кейт и Ванессы, умерших в раннем младенчестве.

– Женщины и дети не живут в этой семье, – шептала Гранни над могилами Ангелочков вместо «царствия небесного». – Бекки умерла родами… Кейт… Рут тоже в родах… – суеверно перечисляла бабуля.

– А меня кто родил? – спрашивал малыш, не потому, что ему важно было это знать, просто он понимал, что каждого человека должен кто-нибудь родить. Так кто помог появиться на свет ему? Когда мальчику было пять лет, понятие «мать» было настолько ему чуждо, что он даже не связывал это слово с женщиной, произведшей его на свет.

В Роселидо, откуда он не выезжал до девяти лет, никто никогда не обсуждал с ним запрещенную отцом тему. А бабка, единственный близкий мальчику человек, в этом случае тоже послушалась отца.

То ли она не собралась с духом, чтобы нарушить запрет, то ли из старческого эгоизма не хотела ни с кем делить внука. Она всегда старалась заменить мальчику мать, и память ребенка связала с бабулей самые сильные переживания. Чувство безопасности и защищенности были нужны малышу, как воздух и пища.

Спрашивая о матери, он был далек от тонких и сложных переживаний, всегда связанных у ребенка с матерью. Сиротство бесследно поглотила огромная нежность старой бабули.

– Она не здесь. Она жива. Живет себе где-то на свете, – отвечала бабуля.

– А как ее зовут?

– Ванесса. – Гранни неохотно назвала ее имя и больше никогда о ней не говорила.

Видимо, она была обижена на Ванессу, и ребенок, эмоционально связанный с бабушкой, разделил эту обиду. Поэтому он перестал спрашивать про мать до той минуты, пока не почувствовал себя пасынком судьбы, у которого отняли самое близкое на свете существо.

– Оглянись вокруг, Этер, у тебя глазки молодые, – говаривала Гранни, когда они со всей осторожностью покидали ротонду.

Мальчик высматривал, не появится ли где знакомый силуэт гувернера. Он был опаснее всех. По замыслу отца он должен был опекать ребенка, а со временем затмить авторитет бабки. Для мальчика он навсегда остался человеком, от которого надо прятаться, – только и всего.

Гувернер никогда не мог поймать их на месте преступления.

– Никого нет, – объявлял малыш шепотом, дрожащим от волнения. Это была самая потрясающая игра на свете.

Бабка включала механизм, который раздвигал ворота, мальчик бросался в щель и мчался к живой изгороди из опунции. Там спал стоя маленький ушастый ослик Сиротка, воспитанник Гранни, – существо, характером уступающее только старой женщине.

Это уже была нейтральная территория, откуда тропинка вела в огороды Гранни, поэтому мальчик медленно плелся возле ослика, делая вид, что интересуется цветами, или с неподдельным интересом искал съедобные семена кактуса. Они нравились и ему, и Сиротке.

Потом осел и заговорщики с превеликим удовольствием, рука об руку, копыто в копыто направлялись в сторону бабулиных грядок. Идти туда было добрых две мили.

– Для здоровья полезно, – говаривала Гранни.

В долине, на солнечном склоне, простирался созданный ею Эдем. Все началось с ее приезда. Тогда она еще не знала, что останется тут навсегда. А потом за семьдесят пять лет, прожитых в Роселидо, посвятила этому кусочку земли каждый свободный миг.

Это было бегство от ностальгии, от унижения, убежище от мира, в котором она так и не прижилась. Ей было плохо: с ней обращались чуть лучше, чем со служанкой, но вовсе не как с хозяйкой дома. На ней женился богач, не жалеющий денег на позолоту для крыши некрополя, но скупившийся на два простеньких платья в год.

Она укрывалась в знакомом ей мире, где ритм жизни отмечали цветы и плоды. Она понимала растения, как детей и зверей, а они отвечали ей буйным цветом и плодами.

– Всегда у меня все росло, – делилась она воспоминаниями с малышом, единственным существом, разделяющим ее тоскливое одиночество. – Мои лимоны и виноград затмили все остальные. Даже садовник, что во всяких ученых местах учился, и тот таких урожаев не добивался.

– И дедушка удивился и тебя сделал садовницей! – Мальчик живо участвовал в рассказе, который слышал уже много раз, но требовал еще и еще.

– Еще как удивился! – Бабушка снова смаковала свою многолетней давности победу: приятно было слышать восхищение в голосе внука. Любовь этого ребенка она считала наградой за все годы тоски, обид и горечи.

– И бабуля получила в помощь паренька, – радовался мальчуган, но тут его радость гасла, когда он вспоминал последствия успеха Гранни, – и-и-и… дед выкинул садовника на улицу… и тому пришлось искать себе работу… – В этом месте ребенок совсем замолкал: рассказ становился безнадежным и мрачным.

Малыш надеялся, что когда-нибудь Гранни в рассказе найдет садовнику другую работу и все кончится хорошо, но бабуля неумолимо продолжала: