Тайны Васильков или мое нескучное лето - Лина Филимонова

такой же сережки для того банкира. Я был в восторге. Екатерина Андреевна выслушала меня на удивление спокойно, даже когда я назвал ей приблизительную цену, за которую можно продать эту уникальную вещь. Можно было бы, конечно, запросить и в два раза больше, учитывая ситуацию…

— Так сколько она стоит? — спросил Борис.

Павел Юрьевич посмотрел на него укоризненно.

— Это можно сказать только приблизительно, — пробормотал он. — Цена в данном случае определяется не только реальной стоимостью, но и возможностями покупателя… И, конечно, его желанием.

— Никто не будет привлекать тебя к ответственности за неправильные цифры, — с легкой усмешкой произнес Орлиный Глаз. — Скажи приблизительно. Видишь, молодых людей разбирает любопытство.

— Я могу сказать только, что это будет цифра с пятью нулями. В евро, — добавил он.

У меня почему-то не получилось представить эту цифру с нужным количеством нулей. Я лучше об этом потом подумаю.

— И что было потом? — спросила я.

— Потом? — повторил Павел Юрьевич.

— Что сказала бабушка?

— Она сказала, что не собирается ее продавать. Это я одобрил. И еще она сказала, что эта вещь досталась ей от бабушки. А той — от ее бабушки. Или от мамы. В общем, ее передают по женской линии. Если нет дочери — то внучке. Как она попала к их прапрабабушке, я не знаю. Может, Екатерина Андреевна сама не знала. Я не спрашивал. Потом мы тепло распрощались. Я уговаривал Екатерину Андреевну положить сережку на хранение в банк, но она сказала, что хранит эту вещь уже почти полвека и уверена, что и дальше сможет хранить. Что тут скажешь?

— Меня интересуют и другие подробности этой встречи, — сказал Степан Пантелеевич.

— Что значит — другие? — Павел Юрьевич посмотрел на него недовольным взглядом.

— Например, такие: в какое время суток происходила ваша встреча, горел ли в комнате свет, были ли задернуты шторы, не видел ли ты кого-нибудь рядом с домом…

— А, вот ты о чем… Попробую ответить. Была зима, дело было ближе к вечеру, по-моему. Я уехал от тебя где-то во второй половине дня и заехал в Васильки…

— А мне сказал, что торопишься на какую-то встречу, — как бы между прочим заметил Степан Пантелеевич.

— Так оно и было. Я торопился именно на встречу. Итак. Свет горел, это я точно помню. Я подъехал к дому в сумерках, а, когда уезжал, было совсем темно. Да, кстати, когда я вышел из дома, возле моей машины крутился какой-то парнишка. Разглядывал колеса, заглядывал в салон… Спросил у меня, сколько лошадей или что-то в этом роде.

— Что за парнишка? — заинтересовался Степан Пантелеевич.

— Обычный парнишка. В шапке-ушанке. Я не обратил на него особого внимания. Мальчишки всегда интересуются машинами. Мои внуки тоже…

— Давай о твоих внуках поговорим немного позже, — перебил его Орлиный Глаз. — Сколько лет было парнишке?

— Откуда я знаю? Я у него паспорт не спрашивал. Да и не было у него паспорта. Маловат еще…

— Ну хоть приблизительно ты можешь сказать? Шесть лет или пятнадцать?

— Где-то посередине, — пожал плечами Павел Юрьевич.

— Понятно. Значит, была зима… Если я правильно помню, январь.

— Наверное. Я не записывал.

— Да, — продолжал Степан Пантелеевич. — Был январь. Дней пять-семь после нового года.

— Точно! — воскликнул Павел Юрьевич. — Вспомнил. У Екатерины Андреевны в гостиной елка стояла.

— Значит, вы были в гостиной? — спросил Степан Пантелеевич.

— Сначала мы пили чай на кухне. Потом перешли в гостиную.

— А когда Екатерина Андреевна принесла сережку?

— Когда мы закончили пить чай. Но, кажется, еще не ушли с кухни. Точно. Сначала она лежала на кухонном столе. Там еще скатерть в клеточку.

— Да! — не удержалась я от восклицания. — В красно-белую, — зачем-то добавила я.

— А шторы были закрыты? — не отставал от ювелира Орлиный Глаз.

— Да не помню я! — воскликнул тот. — Я, как эту сережку увидел, вообще обо всем на свете забыл.

— Бабушка всегда закрывала шторы в гостиной, — снова вмешалась я. — Потому что она выходит на улицу. А на кухне могла и не закрыть, ведь там огород.

— Мне кажется, шторы были закрыты и там, и там, — сказал Павел Юрьевич. — Но поклясться я не могу. Еще будут вопросы?

— Пока хватит, — сказал Степан Пантелеевич.

Павел Юрьевич вздохнул с видимым облегчением.

За этими расспросами первый шок от невероятной новости немного притупился, но, когда Орлиный Глаз прекратил свой дотошный допрос, и на минуту воцарилось молчание, меня снова как будто током ударило. «Сокровище, — проносилось в моей голове, — настоящее сокровище. Старинная драгоценность. Огромный сапфир… Неужели это действительно происходит со мной?»

— Где же она может быть? — задал риторический вопрос мой брат Борис.

— Интересно, как она выглядит? — спросила я почти одновременно с ним.

В отличие от вопроса Бориса, мой вопрос не был риторическим.

— Если бы этот… старый следопыт, — сказал Павел Юрьевич, косясь на Степана Пантелеевича, — прямо сказал мне, зачем я ему понадобился, то я бы, наверняка смог найти фотографию.

— Фотографию? — воскликнули мы с Борисом одновременно.

— Фотографию той сережки, которой сейчас владеет банкир. Как я уже говорил, на взгляд неспециалиста они совершенно неотличимы. Но на самом деле камни немного разные, хотя и одинакового размера.

— Вот бы увидеть эту фотографию, — вырвалось у меня.

— В этом нет ничего невозможного, — сказал Павел Юрьевич. — Когда я ее найду, то отправлю вам по электронной почте.

— Большое спасибо, — поблагодарила его я.

— Эта сережка, — продолжал Павел Юрьевич, — представляет собой ювелирное изделие с одним большим сапфиром, окруженным более мелкими сапфирами и бриллиантами. Обрамление — золото и серебро. Время изготовления — конец восемнадцатого века, предположительно тысяча семьсот девяностый год.

Его мягкий, вкрадчивый голос звучал завораживающе. Мое воображение рисовало нечто сверкающее, синее и переливающееся. Ведь сапфиры синие, не так ли? Мне как-то неудобно было спрашивать. Но я все же спросила. Вернее, вопрос сам слетел с моего языка.

— Сапфиры бывают синими, голубыми, фиолетовыми, зелеными, оранжевыми, желтыми и коричневыми, — очень пространно ответил Павел Юрьевич. Видимо эта маленькая просветительская лекция доставляла ему удовольствие.

— А наш какой?

— Его цвет кажется мне наиболее близким к фиолетовому, — ответил ювелир.

— Ух ты! — воскликнула я. — Обожаю фиолетовый цвет.

— Из этой сережки может получиться замечательная подвеска, — заметил Павел Юрьевич.

— Осталось только ее найти, — сказал Борис.

Мне показалось, что он от нетерпения немного подпрыгнул на диване. Я прямо-таки видела, как у него руки чешутся по-настоящему начать искать тайник. С таким энтузиазмом он мне весь дом распотрошит. Надо его как-то утихомирить.

Степан Пантелеевич как будто прочитал мои мысли.

— Не торопитесь громить дом, — сказал он, с улыбкой глядя на Бориса. — Лучше сначала хорошенько подумайте, повспоминайте.

— А что мы можем