Театр марионеток - Александра Столярова

— Умерла? — воскликнула я потрясенно. — Неужели… Мне очень жаль, правда.

Как ужасно: вроде бы ты жив-здоров, цветешь, занимаешься любимым делом, ты любим и популярен… как вдруг — хлоп! И тебя уже нет на этом свете. В голове не укладывается…

И хотя я ничего больше не спрашивала, девушка заученным механическим голоском, навевающим ассоциации с роботами, рассказала, что у Светланы пропал сын, она слегла, у нее всегда было больное сердце… А потом его нашли — на трассе между Москвой и Питером, застреленным. Наверное, подсадил случайных попутчиков, а те польстились на машину… Когда об этом стало известно, Светлане стало плохо, и в реанимации она умерла.

Она так заученно рассказывала, что было ясно: эту историю ей пришлось повторить разным родственникам и друзьям уже не один, и даже не два раза… А потом до меня дошло, о чем она говорит, и я медленно, как во сне нажала на кнопку завершения разговора.

Кажется, вид у меня был такой, словно я увидела на своей кухне, солнечной и привычной до последней крошки, привидение в белом балахоне, бряцающее цепями. Вся компания таращилась на меня в немом удивлении, а я судорожно потыкала кнопки мобильника, вызывая из памяти последний набранный номер. Вот он: первые цифры — 229… А ведь Разумовская, помнится, говорила, что живет на соседней со мной улице, но номер АТС в Бирюлево — 384.

Что же получается? Разумовская обманула меня насчет того, где живет? Ведь я подсадила ее у билетной кассы, и она сама сказала, что едет на Лебедянскую, это совсем рядом с моим домом.

У билетной кассы? В трех шагах от того места, где я увидела избитого Егора?

— Егор! — закричала я. — Скажи, какой у тебя номер телефона?

— Мобильный? — почему-то перепугался он.

— Нет, домашний. Ты ведь в центре живешь?

— Да, в Большом Патриаршем переулке, — растерянно ответил Егор. — Номер — двести двадцать девять…

— Спасибо, этого достаточно, — оборвала я его. Все совпадало. Первые цифры номера говорят о том, в каком районе живет абонент. Егор жил в том же самом переулке, что и Девяткин: этот адрес, добытый мне программистом Витькой, я помнила наизусть.

А у Разумовской на днях сына убили, вот так.

И это означает, что она и есть тот писатель, чей мозг придумал и раскрутил этот сюжет. Все по законам детективного жанра — преступник тот, на кого с самого начала не падало никаких подозрений… А я не верила…

Я обессилено плюхнулась на гальку — ноги меня больше не держали. Алекс присел рядом, с тревогой заглянул в глаза.

— Стася! Тебе плохо?

— Значит, это не ты — тот писатель. Это не ты… Какое счастье!

— Что? О чем ты говоришь? — воскликнул он, притягивая меня к себе.

А я ревела ему в плечо и чувствовала себя самым счастливым человеком на свете.

— Не знаю, с чего начать, — сказала я задумчиво, сидя в своем номере на кровати. Меня окружали Алекс, Мартышка, Егор — все с серьезными, сосредоточенными лицами, осознающие важность момента. — Все так запутано, связано в клубок, за какую ниточку не потяни, она связана с соседней. Вот и переплелось так, что не распутаешь…

Разговор мы запивали кофе с корицей, который заказали в номер, и который в здешнем баре варили просто гениально. За окнами гудел и надрывался крепкий морской ветер.

— Почему ты вообще заподозрила Разумовскую? — спросил Алекс недоуменно. — Я с ней давно знаком… был. Она, конечно, особа весьма колоритная, но не до такой же степени!

— Я объясню. Тут целая прорва фактов. Первое — она обманула меня с адресом. Когда я ее подвозила, Разумовская сказала, что живет на Лебедянской, совсем рядом со мной. То-то я еще удивлялась, что ни разу не видела в округе эту даму, а ведь она такая яркая, натуральный павлин! Первые три цифры ее номера телефона говорят о том, что живет она в центре. Второе — Девяткин по документам был прописан в том же Большом Патриаршем переулке, что и Егор. Третье — в фотоальбоме у Алексея Модестова я нашла фотографию Девяткина. Можете посмотреть.

Пока я пила кофе, снимок пошел по рукам. Егор и Алекс ситуацию знали, поэтому слушали в интересом, Мартышка же откровенно ничего не понимала и от этого непонимания чувствовала себя дурой и раздражалась.

— Я тебе потом объясню все подробно, — шепнул ей Егор, после чего сестра сразу успокоилась.

— Четвертый факт — Модестов около двадцати лет назад бросил мать Егора и Лики и ушел к какой-то богемной рыжей красотке, которая жила по соседству и которая четырьмя годами раньше уже родила ему ребенка. Мальчика.

— Рыжей? — поднял бровь Алекс.

— Ну да, в точности как твоя подружка Разумовская. Потом Модестов бросил и ее — уже беременную вторым ребенком. Факт пятый — по словам дочери, писательница умерла после того, как узнала, что ее сын погиб. Убит. Умер он в точности, как и мой старый знакомый Девяткин, выстрелом в упор, прямо в сердце. Я сложила два и два и поняла, что Игорь Девяткин был сыном Разумовской, а значит, она тоже приложила руку к этому идиотскому спектаклю, из-за которого я чуть умом не тронулась.

— Я помню эту тетку, — произнес Егор задумчиво… — Все время в пестром, вся рыжая, как огонь. И ее сына помню, он почему-то волосы красил в красный цвет, совсем по-дурацки выглядел.

— А почему его фотография хранилась у отца Егора? — спросила Мартышка, задумчиво клацая ногтями по столешнице.

— Да потому что Модестов — отец Игоря, до тебя еще не дошло?!

— То есть… Это был мой сводный брат? — Егор вытаращил глаза. — Тот парень, который тебя преследовал, и от которого ты тогда в гостинице удирала — мой брат?!

От меня не укрылось, как помрачнел Алекс при упоминании о гостинице.

— Получается, что так. Не стал бы Модестов хранить в семейных альбомах фотку совершенно чужого парня. Тут все сходится — история, которую рассказала Егору мама,