Андрей Евпланов - Змеюка на груди

— Ушли, — Сказал Фима и проскользнул в прихожую.

Квартиру видимо собирались ремонтировать: мебель вывезли, пол застелили газетами. Прихожая была заставлена мешками с цементом, упаковками плитки, банками с краской. В одной комнате стояли грубо сколоченная малярная времянка, в другой возле открытого окна лежал «калаш».

— Ушли через чердак или через другую квартиру, — сказал подошедший Никита.

— А может и через подвал, пока мы брали штурмом квартиру, — предположил Фима.

— Пойдем посмотрим пока менты не наехали.

— Ты иди на чердак, а я посмотрю, что там в подвале.

Дверь в подвальное помещение была заперта на замок, щеколда оторвана. Из-под ног Фимы юркнула здоровенная крыса. Здесь было душно и смрадно. Сплетения разнокалиберных труб напоминали внутренности какого-то гигантского животного.

— Вот так, наверно выглядело чрево кита, в которое угодил библейский Иона, — вдруг пришло в голову Фиме.

Сквозь грязные окошки-щелки под потолком пробивался тусклый свет. Одно окно было разбито. Фима приставил к стене, валявшиеся на полу кирпичи и не без труда выбрался из окна во двор.

Посредине двора был разбит сквер с качелями, «стенками» для лазания, песочницей и мрачного вида «теремком на курьих ножках». Возле песочницы Фима заметил матерчатую перчатку. Он поднят ее и сунул голову в дверь теремка. И тут чья-то сильная рука зажала ему рот. Одновременно он ощутил укол в области лопаток. Фима высвободиться, но руки ему не подчинились. Он хотел лягнуть неведомого противника ногой, но ног у нег не было. Весь белый свет вдруг превратился в точку, а через некоторое время погасла и она.

Очнулся Блюм на кухне. Он был накрепко привязан к батарее. Напротив него, за кухонным столом сидели двое азиатов в одинаковых белых рубахах навыпуск синих портках. Он были как два фарфоровых изолятора на столбе — холодные и безучастные.

Бандиты с аппетитом уплетали вареную колбасу, ломти которой они отрезали от батона огромным тесаком.

— Салям алейкум, — выдавил из себя Фима.

Один из бандитов помахал тесаком у него перед глазами и приложил палец к губам — молчи.

Фима напряг память, чтобы вспомнить что-нибудь киргизское и выдал:

— Якши, амангельды, аскар акаев, чингиз айтматов, блин…

Бандиты никак не прореагировали на его эрудицию. Фиме стало страшно. Лоб его покрылся испариной. Чтобы немного успокоится, он стал осматривать помещение. Медленно-медленно он обследовал глазами замызганную газовую плиту, полку с алюминиевыми кастрюлями и поварешками, допотопный холодильник. Ни одна из этих убогих вещей не говорила о характере своего владельца или владельцев. Стол, табуретки, веник в углу — абсолютно безликие, казенные предметы. Где-то он уже видел такую кухню. На столе нож, очень необычный, нечто среднее между топором и ножом, как такие ножи называются?

Взгляд Фимы пополз по стене вверх и… На бельевой веревке под потолком висели женские трусики. Фима плохо разбирался в женском белье, но даже ему было понятно, что эта вещь не из гардероба госслужащей или работницы макаронной фабрики. Черные, шелковые, кружевные, как они оказались в этой пещере Али Баба и разбойников? Может эти головорезы убили фотомодель?

— Эй, мужики, скажите, наконец, что вам надо? — снова заговорил Фима. — Я подозреваю, что вы меня с кем-то перепутали. Давайте разберемся…

Но бандиты не хотели разбираться. Один из них взял со стола тряпицу, на которой лежала колбаса, и запихал ее пленнику в рот.

Насытившись, бандиты дружно рыгнули, попили воды из-под крана, хотя на полке стояли стаканы и вышли из кухни. Некоторое время слышались их голоса, но разобрать о чем они говорили, и на каком языке было невозможно. Потом хлопнула дверь.

«Ушли, — подумал Фима. — А что если они ушли насовсем? Может у них принято так убивать людей: распять на батарее и оставить умирать с голоду».

И тут ему в голову почему то пришел анекдот. Встречаются раввин и католический прелат. Раввин из вежливости спрашивает:

— Как дела коллега?

— Да ничего, — отвечает прелат, — вот дали новый приход побогаче прежнего.

— Как, и это все?

— Ну почему же, если я буду заботиться о пастве и хорошо молиться, меня могут сделать епископом.

— И это все?

— Если я буду еще лучше заботиться о пастве и усердно молиться, меня могут произвести в архиепископы.

— Но теперь таки все?

— Могу стать кардиналом.

— Хорошо, а дальше?

— Папой Римским.

— Ну, знаете, не могу же я стать богом…

— Вот как, а у нас один таки стал.

«Ну нет, такая перспектива мне не грозит, — рассмеялся про себя Фима. Слишком много я грешил. И потом, если бы они хотели меня убить, то прикончили бы на месте. Что-то им от меня надо, но допрашивать меня, видимо, не их прерогатива. Они шестерки, а говорить со мной будет главный. Надо успокоиться и подготовиться к его приходу. Не стоит умирать прежде, чем тебя убили».

Чтобы успокоиться Фима вновь стал изучать обстановку кухни. И вспомнил. Точно такая же кухня была в номере общежития, где жили иностранные студенты МГУ. Однажды его пригласил к себе однокурсник из Польши. Поляк хотел продать какие-то рубашки. Они сидели на такой же точно кухне, пили «Выборову» и закусывали копченой колбасой. И тут же в голову пришло название ножа — мачете. Такими ножами-топорами кубинцы рубят сахарный тростник, это показывали по телевизору, а индейцы расчищали дорогу в сельве. Неужели он попал в лапы иностранцев?

Совершенно «растопырившись» умом Фима расслабился и задремал. Очнулся он только тогда, когда услышал, как кто-то возится с замком. Через некоторое время дверь на кухню открылась и перед ним предстала его бывшая жена Нинель собственной персоной.

Расставшись с Фимой, Никита бросился на чердак, и проник туда без особого труда. Чердачная дверь была не заперта, а приперта доской изнутри. Деркуну ничего не стоило открыть ее ударом ноги. С чердака можно было свободно выйти на крышу. К одной из стен были пристроены леса, по которым киллер, скорей всего, и спустился на землю. Никиту последовал его примеру.

На противоположной стороне улицы, возле «Фиата», уже собралась небольшая толпа: мужчины кавказского типа, видимо из охраны офиса, тучный молодой блондин, судя по тому, что рассказывал Фима, это был Афанасий, девушка-мороженщица, пара случайных теток, бомж с клеенчатой сумкой. Охранники громко переговаривались по-армянски.

На тротуаре возле машины лежал человек в синей рубашке с галстуком. Голова его была прикрыта пиджаком.

— Живой? — спросил Никита.

— Какой живой, — махнул рукой один из охранников. — Пуля между глаз, будешь живой, да.

. — Нэсовместимо с жизнью, — добавил другой кавказец.

— Он украл у меня смерть, — сказал Афанасий, не открывая глаз от покойника.

— Хозяин?

— Дирэктор, — сказал охранник раздумчиво, так, как будто засомневался в том может ли покойник занимать должность.

— Кажный день кого-нибудь убивають, — вставила тетка. — При Сталине разве ж такое было? А цены? Давеча пошла покупать картошку, так денег только на полкило хватило.

Из-за поворота показалась милицейская машина и Никита поспешно перешел улицу. Связываться с милицией ему не хотелось, в кармане у него был газовый пистолет. Мало ли что у них в голове, еще вздумают обыскивать. Доказывай потом, что тебе по штату положено. К бывшим коллегам менты относятся особенно подозрительно.

Блюм так и не появился, значит, напал на след. Интересно, какие у него соображения насчет этого убийства? Надо будет позвонить ему вечерком. А сейчас хорошо пообедать. Все-таки хлопотное это дело сыск, никогда не знаешь, где и в какое время будешь обедать. То ли дело охрана: захотел поесть — достал бутерброды. Сухомятка, конечно, зато по часам.

Вот уж кого Фима не ожидал увидеть сейчас так это свою бывшую супругу. Зато она, кажется, ничуть не была удивлена встрече.

— Скотина, — зловеще процедила она сквозь зубы. — Хотел получить гонорар без свидетелей, думал бабки зажилить. Правильно сделали, что тебя, козла, накололи. Вот и сиди здесь на привязи, как собака, пока не окочуришься. А я пальцем не пошевелю.

И тут же вопреки своему обещанию, она присела на корточки возле Фимы и достала у него из карманов расческу и триста долларов двадцатками. Пересчитав купюры, она выдернула у него изо рта тряпку и стала ею бить Фиму по щекам.

— А это, чтобы тебе неповадно было укрывать деньги от семьи. Ты подумал, сукин сын, на что нам с детьми жить? Алиментов ты не платишь, потому что у тебя, видишь ли, а у самого бабок хоть жопой ешь. А ведь мать мне говорила, чтобы я не выходила замуж за еврея, потому что все вы лживые и алчные.

— Чья бы крова мычала, — огрызнулся Фима.

Но Нинель нравилось себя заводить, в эти минуты она искренне ощущала себя жертвой, а этого ощущения ей не хватало, как некоторым людям в организме не хватает кальция. Они понимают, что это несъедобно, но все-таки едят глину.