Философия красоты - Екатерина Лесина

Точка. И сделанная от руки приписка "умерла спустя три дня, не приходя в сознание".

И как прикажете это понимать? Какое мне дело до "милой Элиз", умершей в девяносто пятом году? А, ну параллель, конечно, видна, она звезда и я звезда, она умерла и…

Но я не собираюсь умирать.

Сразу вспомнились испорченные туфли, стекло и кровь на ступнях… Глупости. Это очередная пакость от коллег, которым очень завидно. А зависть, как говорил кто-то из великих, – страшное чувство. И я засунула конверт вместе со статьей под матрас. Завтра. Я подумаю над этим завтра.

Якут

С малой исторической родины Аронова, капитан Эгинеев уезжал в приподнятом настроении, которое объяснялось весьма просто: Кэнчээри очень рассчитывал, что теперь дело с расследованием пойдет легче. Пускай работает он неофициально, пускай никому больше нет дела ни до Сумочкина, ни до Подберезинской, пускай родная сестра считает это копание в прошлом блажью и профессиональным сдвигом психики, но бросать начатое Кэнчээри не собирался. И не потому, что надеялся добраться до подозреваемого, все-таки капитан Эгинеев был человеком благоразумным и здраво оценивал собственные силы, а потому, что само действие доставляло ему удовольствие. Наверное, сказывались гены предков-охотников…

Но в конечном итоге, красивого расследования не получилось. Во-первых, начальство, словно очнувшись от долгого сна, вспомнило про капитана Эгинеева и нагрузило последнего работой, да так, что свободного времени почти не осталось. Во-вторых, то что осталось, уходило на Верочку, точнее на размен квартиры. И эти каждодневные путешествия по Москве, одинаково захламленные подъезды, одинаково неуютные дворы и одинаково чужие квартиры выматывали куда сильнее работы. Эгинееву по ночам снились текущие трубы, совместные санузлы, застекленные или незастекленные балконы и многое, многое другое.

Редкие свободные минуты, когда Верочка была слишком занята, чтобы куда-либо ехать, уходили на отдых. Нет, Эгинеев честно пытался продолжить расследование, и даже сделал несколько пометок в своем журнале, но дальше пометок дело не шло.

А потом вечером Верочка, вернувшаяся с очередной «закрытой» вечеринки, «порадовала»:

– У твоего Аронова новая девочка.

– Что? – Эгинеев не сразу понял, о чем речь. Ему сильно хотелось спать, но по старой привычке он ждал возвращения Верочки – мало ли что может произойти.

– У Аронова, говорю, новая модель появилась.

– И как?

– Нормально. – Верочка пребывала в замечательном настроении и желала поговорить. – Худющая, бледная как смерть и волосы синие. Этакий гибрид между Мальвиной и вампиршей. Платье отпадное, это да… Представь: верх глухой, но плечи голые, а низ рваный и отделан кружевом… Нет, ну я не понимаю, почему вокруг этих вешалок так бегают. В ней же ничего нет, ну совершенно ничего, обычная тощая баба, а Аронов поработал и, здравствуйте, модель получилась.

– А та, другая, что с ней будет? – Эгинеев помнил круглое лицо, косички и меха, помнил и не понимал, зачем менять подобную красоту на что-то другое.

– Понятия не имею. Может, замуж выйдет, может, в другую компанию уйдет. Девчонки, правда, говорили, что Айша не из тех, кто тихо уйдет в сторону, там даже скандал был, ну то есть не сегодня, а раньше, про него писали. Жалко, там меня не было…

Верочка всегда жалела об упущенных скандалах, она испытывала странное, на взгляд Эгинеева извращенное удовольствие, наблюдая за тем, как люди выясняют отношения.

– Я-то сама с ней не встречалась, но поговаривают, будто эта Айша пьет как лошадь, а как напьется, так отношения выяснять лезет. Все бы отдала, чтобы посмотреть, как эти красавицы между собой разбираться станут…

А на следующее утро Эгинеев впрвые увидел Ее. Он сразу понял, что это – именно она, та самая «новая модель», о которой говорила Верочка, потому что все другие модели были всего-навсего красивы, а эта… эта была неповторима. Уникальна, как Кох-и-Нор, и невообразимо прекрасна…

Синие волосы. Только ядовитая на язык Верочка могла назвать цвет Ее волос синим, на самом же деле в языке не существовало слов, чтобы описать этот легкий и вместе с тем вызывающе откровенный оттенок. Тень воронова крыла, холод январской ночи и горсть сапфиров в ладони… Эгинеев готов был любоваться портретом вечно, он даже купил глупый женский журнал, единственным достоинством которого было Ее лицо на обложке.

Эгинеев влюбился.

В волосы, в печальную улыбку, в желтые кошачьи глаза и маску, которая была неотъемлемой частью этого совершенного лица. Жаль, что на фотографии не видно, из чего она сделана. Эгинееву безумно хотелось прикоснуться, причем именно к маске, узнать, какая она на ощупь: гладкая, как мокрая кожа, или ласково-шершавая, совсем как Верочкины бархатные брючки.

Аккуратно отрезав страницу с фотографией, сам журнал Эгинеев выбросил. Подумал было купить рамочку в переходе метро, но потом решил, что снимок в рамке будет выглядеть двусмысленно, а значит по отделению пойдут гулять дурацкие шутки про чукчу, который втюрился в красивую картинку.

Интересно, как ее зовут?

Моника, Сюзанна, Августа…

Августа. Мысли повернули в другую сторону и Эгинеев, свернув лист в трубочку, чтобы не помялся, на некоторое время забыл о прекрасной незнакомке. Августа – очень необычное имя. И Айша тоже необычное имя. Аронов вообще любит необычные имена, он сам об это сказал. Но возможно ли, что корни этой любви лежат в далеком прошлом? Допустим, Аронов любил Августу, потом они поссорились, и девушка покончила жизнь самоубийством? А дальше что? Верочка в период увлечения психологией как-то прочла целую лекцию про воспоминания, и Эгинеев твердо запомнил, что как бы ты не отбивался от неприятных воспоминаний, они все равно вылезут наружу. Может, у Аронова так же? Он хочет забыть Августу, но по странной прихоти дает своим девушкам очень необычные имена.

Или к черту психологию? И фотографию заодно. Глупость какая, эта любовь с первого взгляда… В его-то возрасте. При его-то скептицизме… Если бы не вчерашний разговор с Верочкой, он бы эту фотографию и не заметил.

Но глаза-то, глаза… Разве у человека могут быть желтые глаза?

Химера

Второе послание обнаружилось там же, где и первое – то есть в почтовом ящике. И почему меня это не удивляет? Розовый конверт, наводящий на мысль о признаниях в любви, стишках и сердечках, розовая ленточка и газетная вырезка внутри. На сей раз в статье говорилось о преступлении "совершенном группой лиц по предварительному сговору", лица – надо думать те самые – прилагались в виде черно-белой фотографии. Лица, кстати, совершенно стандартные, обычные пацаны, еще не мужчины, но уже не подростки. Рядом еще одно фото – красивая темнокожая женщина с надменным взглядом королевы. Жертва.

Некая Анна Лютина. Знакомое