Хелена Секула - Туз пятой масти

– А почему вы спрятали деньги в библиотеке?

– Это было самое надежное место, какое только можно придумать. Потом деньги отправлялись прямиком в Париж, на рю Лафайетт, где жил один тип, с которым Банащак давным-давно наладил контакты. Этот человек открыл счета в парижском банке, куда и текли деньги из Варшавы; разумеется, посредник брал немалые комиссионные.

Дележ был прост: деньги из карт красной масти шли на счет шефа, из черной – на счет Омеровича. Но наличность уплывала у художника сквозь пальцы, хотя Банащак и караулил его, как цепной пес, – боялся, что художник завалит все дело из-за своей склонности к мотовству.

– Узнав, что колоды в Париж пришли пустые, этот барбос измордовал меня. Я тогда был уверен, что это работа мадам Заславской. Мне и в голову не пришло заподозрить соплячку… Не понимаю, почему Банащак доверял этой старой шлюхе! Он вычел из моей доли пять тысяч… А потом этот орангутанг вдруг чего-то испугался. Я видел, как он комбинирует, пытается покончить с бизнесом… А тут еще глупая курица из Свиноустья встряла. Ей уже давно пора было завязать со своими делами и продать виллу, если не хотела ее совсем потерять. Старая хрычовка бабками наелась до отвала, а все не собиралась уходить на покой… Приторговывала не только девками, но и золотишком. У нее были контакты в Вене через бывших клиентов «Русалки», и до недавнего времени доллары посылались туда, а из Австрии через Чехию к нам перебрасывалось золото…

– А Банащак решил сменить канал? И переправлять деньги через профессора Заславского и его знакомых?

– Да. А когда Марыля пришла со своими деньгами, он сломался, потому как почуял легкую добычу! Давай, говорит, я их сам переправлю. Кабы старая шалашовка купилась тогда на его туфту, сейчас была бы живехонька! Но эта слониха, на все четыре ноги кованная, всю ночь надо мной торчала, пока я ее грины в карты запихивал…

А потом Марыля сунула карты с долларами в сумочку. Нетрудно догадаться, какая судьба постигла несчастную женщину.

Банащак предложил мадам Кулик подвезти ее до гостиницы. В машине он задушил свою бывшую сообщницу, выгреб все содержимое ее сумочки и выбросил труп на шоссе. Тщательно примерившись, Мишура переехал лицо своей жертвы, чтобы обезобразить до неузнаваемости. Наутро в газетах опубликовали сообщение о дорожном происшествии, а в гараже Заславских появилась знакомая Омеровичу машина. Как потом оказалось, часть Марылиных драгоценностей Банащак успел зарыть в цветочном ящике на балконе, а доллары спрятал за зеркалом в ванной.

– Банащак забурел, в Монополии уже воровал чисто символически, я чуял, что он вот-вот ликвидирует контору…

Все это я уже прекрасно знал по рассказам Дороты. В то время девушка уже начала бомбардировать Банащака анонимками, а Омерович остался совсем без гроша. Он выплачивал пропавшие деньги, отлично сознавая, что шеф в любую секунду может смыться и оставить всех с носом.

Художник был в бешенстве, он чувствовал себя обманутым и ограбленным. Планы жениться на дочери Заславских накрылись, Банащаку до него не было дела. Словом, близился тот день, когда бедный пан Казик останется и без крыши и без легкого заработка. Разве что его приютила бы Халина Клим.

– Этот бандюга всю жизнь мне покалечил! – Омерович готов был пустить слезу.

Запинаясь, он поведал, как, копаясь в библиотеке Заславских, наткнулся на ту статью о пенициллине. Тогда он еще не помышлял об убийстве. Но позже, когда решение окрепло, в памяти всплыло прочитанное. Омерович знал, что у Банащака аллергия на пенициллин.

Он нашел статью и внимательно ее проштудировал.

– Банащак рассказал, что соплячка выдвинула ему ультиматум… И объявил, что пора расстаться по-хорошему. Ничего себе «по-хорошему», да он меня вышвырнул, словно безродного пса! Мы условились на следующий день встретиться у него дома, Костшица уже ушла в «Омар»… Банащак дал мне какие-то жалкие гроши и посулил долю из тех денег, которые вечером должна была вернуть младшая Заславская!

– А он не подозревал, что вы…

– Нет! И в мыслях не держал, что я на такое способен! – В голосе художника прозвучали горделивые нотки.

Невероятная смесь инфантильности и заносчивости. Человек без характера и принципов, он никогда не смог бы ударить, но яд – совсем другое дело. Бескровная, чистая работа.

План показался пану Казику совершенством. Убийство спишут на Марию Заславскую, у нее мотив – лучше не придумаешь. К тому же Заславская – опытная медсестра, у нее найдут экземпляр журнала с обведенной красным фломастером статьей.

– Потом мы выпили… – Омерович уже не хвастался, он выдавливал слово за словом. – Банащак сказал, что никогда не напишет признания, как требует эта малявка! Вручит ей заявление об увольнении и смоется в даль синюю…

– Вы влили ему в алкоголь сильное снотворное…

– Этот хам глушил коньяк по-черному… Только после второго стакана заснул, вот тогда-то я и вколол ему пенициллин. Пан прокурор, я же спас эту девчонку!

Вот как? Он убил Банащака ради спасения Доротки? Герой, да и только!

Я спокойно пресек вопли художника и продолжил допрос.

Омерович рассказал, как обшарил квартиру шефа, забрал все, что нашел. Он считал Банащака богачом, а добыча оказалась с гулькин нос. Потом убедился, что Банащак умер, и вышел из квартиры. Произошло это в шесть часов. Дверь он запирать не стал, ключи выкинул по дороге. И занялся запутыванием следов.

Омерович проскользнул в мансарду Заславских, никто из домашних его возвращения не видел. Включил магнитофон. Весь вечер у него играла музыка. В семь часов из автомата позвонил Дороте. Притаившись на другой стороне улицы, он увидел, как девушка сломя голову выбежала из дома, – первая попытка удалась!

Он вернулся к себе, какое-то время пошатался по дому, чтобы помозолить глаза Анеле. Потом позвонил доктор Конрад Рамер. Омерович взял трубку, порадовавшись, что у него будет еще один свидетель.

Марии Заславской художник позвонил в клинику около восьми. Но ему в голову не могло прийти, что Заславская, желая спасти дочь, приведет совершенно постороннего человека, что еще больше усложнит расследование.

Я закончил допрос, чувствуя безмерную усталость.

Пиковый туз, найденный возле Марыли Кулик, скользнул в отдельный конверт. Из расщепленной карты выглядывал уголок светло-зеленой банкноты.

Туз пятой масти, подумалось мне. Не знаю, относилось ли это к спрятанным в карте деньгам или к Казимежу Омеровичу…