Элизабет Питерс - Проклятье фараона

Эмерсон вдруг застыл, выбросив руку с указующим в толпу зрителей перстом. Аудитория в благоговейном ужасе подалась назад. Нырнув в море бело-голубых одеяний, Эмерсон выудил из его штормовых волн добычу, чей единственный глаз горел нечеловеческой злобой.

– Хабиб ибн Мухаммед! – Скалы отозвались многократным эхом. – Три раза ты пытался меня убить. Шакал! Детоубийца! Пожиратель праха! Какой злой дух вселился в тебя? Как ты посмел мне угрожать?!

Я сильно сомневаюсь, что Хабиб нашелся бы с ответом, даже будь он в силах раскрыть рот. Встряхнув его за шкирку, Эмерсон вновь повернулся к восторженным зрителям:

– Братья! Что говорит Коран? Что говорит Магомет? Что ждет убийцу?

– Смерть! – отозвались эхом скалы на стоголосый рев.

– Заберите его! – И негодяй прямиком полетел в железные объятия Абдуллы.

Шквальный вздох восхищения едва не унес с обрыва шапочку главного действующего лица. Никто так не ценит хорошую игру, как арабы. Несколько лет назад, помнится, зрители из местных зачарованно внимали «Ромео и Джульетте» на английском языке, а Шекспиру до моего мужа ох как далеко!

– Хабиб – не единственный среди вас, кто жаждал моей смерти! – снова загремел Эмерсон.

Людское море вновь заволновалось, выплескивая из своих недр то белую, то голубую тень, которые тут же растворялись во мраке.

Эмерсон презрительно взмахнул рукой.

– Трусы! Пусть бегут! Они не виновны в смерти английского лорда и его друга. Они не виновны в смерти Хасана.

Вандергельт заерзал на стуле и склонился к моему уху:

– К чему это он клонит? Спектакль первоклассный, но пора бы опустить занавес.

Я и сама насторожилась, зная склонность Эмерсона к перехлестам, что, к сожалению, и подтвердила его следующая фраза:

– А кто убил этих людей? Проклятие фараона? Если это так... – Он помолчал. Кто-то из зрителей опустил глаза. Чей-то взгляд метнулся в сторону. – Если так – я вызываю проклятие на себя! Здесь! Сейчас! Я бросаю вызов богам! Пусть поразят меня – или благословят! О Анубис, великий и могущественный повелитель усопших! О Горас, сын Осириса, рожденный от Ирис! О Апет, богиня огня...

Эмерсон повернулся к почти угасшему костру, пританцовывая, пошел вкруг него, воздел руки к небу и продолжил заунывный перечень имен египетских божеств.

Вандергельт хмыкнул.

– Знавал я одного дряхлого жреца племени апачи, – шепнул он. – Такой же артист был. Скрипит от ревматизма, а все пляшет, дождь вызывает.

Эмерсон сделал очередной пасс руками – и из костра с шипением вырвался разноцветный столб пламени. Зрители ахнули. Площадку заволокло желтым дымом – определенно в составе той гадости, которую швырнул в огонь мой муж, имелся фосфор.

Дым рассеялся, и теперь уже не вздох, а стон суеверного ужаса эхом прокатился по горам. На верхней ступеньке лестницы склепа таинственным образом возник саркофаг кошки. В таких штуковинах обычно находят мумии священных для египтян животных. Думаю, какой-нибудь луксорский торговец обогатился на продаже профессору этой древности.

Кошачий гроб был расколот надвое. Между половинками, в точности повторяя форму саркофага, восседала живая кошка с ожерельем из крупных изумрудов и рубинов.

Судя по воинственно вздыбленной шерсти, Бастет была вне себя от возмущения. Ну еще бы! Поймали, запихали в коробку, где и шевельнуться-то невозможно, а потом еще и отравили ядовитым дымом! Желтые глаза впились в Эмерсона. Я похолодела. Вот оно, возмездие! Но...

О чудо! Венец ночи чудес, о которой в этих краях будут слагать легенды!

Кошка выпрыгнула из саркофага, прошествовала к Эмерсону (тот величал ее Секхмет, богиней войны, смерти и разрушения), поднялась на задние лапы и припала мордочкой к его колену.

Эмерсон вскинул руки.

– Аллах милосерден! Аллах велик!

Еще один плевок ядовитого дыма – и fantasiaзавершилась приступом дружного кашля.

Донельзя довольные, зрители разошлись, обмениваясь впечатлениями. Из густых клубов вынырнул Эмерсон с блуждающей на губах демонической ухмылкой:

– Ну как? Неплохо, а?

– Позвольте пожать вам руку, профессор, – сказал американец. – Таких мошенников Сайрус Вандергельт не видывал, а это, доложу я вам, комплимент!

– Благодарю, – расцвел Эмерсон. – Леди Баскервиль, я позволил себе от вашего имени заказать угощение для всех участников спектакля. Абдулла с Фейзалом заслужили по барашку на брата!

– Ну конечно, – милостиво кивнула хозяйка. – Не знаю, что и сказать, Рэдклифф... Очень необычно. А на животном я случайно не свой браслет увидела? У меня есть похожий... из рубинов и изумрудов.

– Э-э... гм... – Эмерсон ткнул пальцем в подбородок. – Прошу прощения. Не переживайте, я вам его верну.

– Каким образом? Кошка убежала.

Пока мой муж соображал, как бы выкрутиться, к нам подошел Карл.

– Вы были великолепны, герр профессор? Если позволите, только одно небольшое замечание... Глагол iriв повелительном наклонении звучит не iru,a...

– Ничего страшного, – быстро вставила я.

Эмерсон смерил немца взором Амона, готового испепелить дерзкого жреца. – Не пора ли домой? Все устали.

– Грешникам сегодня будет не до сна! – раздался замогильный голос.

Мадам Беренжери поднялась со стула. Мэри и мистер О'Коннелл, схватив пророчицу за обе руки, безуспешно пытались затащить ее в коляску.

– Отличный спектакль, профессор, – продолжала мадам. – Вы помните о своих прошлых жизнях больше, чем говорите. Но и этого слишком мало. Глупец! Боги не терпят насмешек? Вас ждет возмездие! Я бы спасла вам жизнь, но вы отвергли мою помощь?

– Дьявольщина, – процедил Эмерсон. – Нет больше моих сил. Амелия, сделай же что-нибудь! Налитый кровью взгляд остановился на мне.

– Вы связаны с ним грехом и разделите его кару! Мудрец сказал: «Да не позвольте себе гордые и хвалебные речи, ибо боги любят безмолвствующих».

– Мама, прошу тебя... – Мэри снова взяла родительницу за руку. Та повела плечом – и девушка отлетела в сторону.

– Неблагодарная дочь! Ты... твои любовники... Думаешь, я не вижу! Все вижу! Все знаю! Разврат... мерзость... Блуд – это грех не меньший, чем непочтительное отношение к матери. Мудрец сказал: «Войти в женщину, которая тебе не принадлежит, и познать ее – значит нанести оскорбление богам...»

Последнее было явно направлено на Карла и О'Коннелла. Репортер вспыхнул до корней волос. Карл лишь изумленно выпучил глаза.

Бесстыдство обвинения повергло всех в шок. В прежних выходках мадам Беренжери я нет-нет да и ловила некий расчет, но сейчас о притворстве не могло быть и речи. В углах ее рта выступила пена, безумный взгляд обратился на Вандергельта. Тот инстинктивно притянул к себе невесту.

– Прелюбодеяние и блуд! – снова завопила мадам Беренжери. – Вспомните двух братьев, иноземец! Козни женщины заставили Анубиса убить младшего брата. Он спрятал свое сердце в дупле кедра, а царские слуги срубили дерево... Прядь волос выдала женщину... Говорящие звери предупреждали...

Все. Тончайшая нить разума оборвалась. Дальше пойдут сплошные бредни. Пока я раздумывала, поможет ли в таком тяжелом случае хорошая пощечина – мое обычное средство от истерики, – мадам Беренжери прижала ладонь к груди и медленно опустилась на землю.

– Сердце... Помогите...

Мистер Вандергельт извлек из кармана элегантную фляжку, я продемонстрировала ее матроне, но в руки не дала. С помощью чудодейственной фляжки мне удалось почти невозможное: мадам сама поднялась и пошла за мной к коляске, точно осел, перед которым держат морковку. Бедняжка Мэри беззвучно плакала от унижения, но поехать в другой коляске отказалась:

– Это моя мать. Я ее не брошу.

В экипаж вслед за ней не сговариваясь сели Карл и О'Коннелл.

– Леди Баскервиль, – сказала я, – поезжайте в Луксор и ни о чем не волнуйтесь. Мы с Эмерсоном справимся.

– Нет! – пылко возразила леди. – Как я могу вас бросить в такой ситуации? А если у нее сердечный приступ? В доме будет двое больных, и все заботы лягут на ваши плечи?!

– Девочка моя! – одобрительно улыбнулся Вандергельт. – Вы само благородство!

Вернувшись в Баскервиль-холл, я сразу принялась за дело. Артур по-прежнему находился в забытьи, так что можно было заняться мадам Беренжери. У двери в ее спальню я столкнулась с горничной.

– Куда это вы собрались, спрашивается?

– Хозяйка приказала налить свежей воды, госпожа, – испуганно пролепетала та.

Леди Баскервиль склонилась над бесформенной грудой, что возлежала поперек кровати. Грациозная дама в шелках выглядела неуместно у постели больной, но, как ни странно, изящные белые ручки дамы весьма проворно расправили простыню и натянули одеяло до самого двойного подбородка.

– Прошу вас, миссис Эмерсон, взгляните на нее, у вас такой опыт... Если нужно, я немедленно пошлю за доктором Дюбуа.

Я пощупала пульс.