Ловушка - Алексей Николаевич Загуляев

что ощущение, что видел его на каком-то неординарном рабочем месте. Да и бог с ним. Не помешало бы просто выпить и придумать, что делать дальше.

Егор заказал сто грамм коньяку. Залпом опустошив стопку, он снова оглянулся на странного незнакомца. Тот словно и не переставал на него смотреть, всё так же зло улыбаясь. Вот гусь. Да что ему, в конце концов, нужно? Егор было направился к столику незнакомца, но тот, будто предчувствуя это его намерение, резко встал и быстрым шагом двинулся к выходу. Уже закрывая за собой дверь, он снова взглянул на Егора. Только уже без улыбки, с явной злобой, которую трудно было бы перепутать со случайной эмоцией случайного человека. Однако. Егор вернулся к барной стойке, попросил ещё сто грамм. Но, повертев в руке рюмку, передумал пить. Вспомнил о Дашке. Она, конечно, не станет на него ругаться, но смотреть будет весь вечер с такой укоризной, что лучше бы уж накричала. Нет. Стоп. Пора взять себя в руки и перестать накручивать не по делу.

На улице продолжал сыпать холодный дождь. От кафе до дома было три километра пути. Егор решил пройти их пешком, чтобы выветрился весь выпитый алкоголь и чтобы голова встала на место.

Только войдя в свой подъезд, он почувствовал насколько же весь продрог. Тело сотрясалось от крупной дрожи, кисти рук посинели, и боль от начинающегося артрита пронизывала их до костей. По привычке он открыл почтовый ящик. Внутри лежала стопка квитанций. Егор надел очки и стал вынимать квитанции по одной, всматриваясь в строки с суммой оплаты. Последняя квитанция была сложена вдвое. Он развернул её, и оттуда выпало что-то блестящее и металлическое, звонко стукнулось о кафельную плитку лестничной площадки и откатилось к стене. Так звенеть и катиться могли только две вещи — монета или кольцо. Егор внимательно вгляделся в упавший предмет. Смутное предчувствие, тягучее, холодное и злое, стало овладевать им. Это было кольцо. Обручальное. Егор поднял его и тут же принялся разглядывать внутреннюю грань. Боже! Не может этого быть! Нет, нет, нет. Но это не было галлюцинацией. На грани было выгравировано: «Моей незабвенной М.». Именно эту надпись Егор заказывал за день перед свадьбой. И гравировал её Алексеич, гравёр из соседнего цеха. Но это же бред! Сначала письмо, а теперь это кольцо. Если письмо ещё худо-бедно можно было как-то объяснить, то эта обручалка уже выходила за все пределы разумного. Егор хоронил Марину вместе с её кольцом. Так ему захотелось. Конечно же, все ругали его, потому что не принято было так делать. Особенно тёща постоянно пыталась это кольцо стянуть с руки покойной Марины. Поэтому Егор следил до самого конца, чтобы этого не произошло. Крышку гроба заколотили. Опустили в яму. Засыпали землёй. А тёща даже плюнула ему в лицо за то, что он посмел поступить по-своему, не сообразуясь с обычаями и с мнением большинства. Ну не стала же она выкапывать гроб посреди ночи! С того дня они друг с другом ни разу даже не разговаривали. Тёща и Дашку невзлюбила за то, что та больше тянулась к нему, Егору, а не к Марине. «Вся в папу, — ворчала тёща. — Такая же упрямая и себе на уме».

Кто-то явно хотел разрушить его жизнь. Но даже если предположить самый фантастический вариант — Марина жива, а похоронили другую женщину, — то всё равно ничего не стыкуется. Потому что Марина никогда не пошла бы на эти подленькие посылки, лишённые всякого смысла. Уж что-что, а человеком она была порядочным, и Егор не видел в природе вещей такой силы, которая могла бы оскотинить её до такой степени. Возможно, кольцо — подделка. Как и дата в письме Марины. Нужно только в этом наверняка убедиться. Показать в понедельник Алексеичу надпись. Свою руку он должен узнать. Так или иначе, но причину происходящего необходимо искать не в воскресшей Марине, а в каком-то тайном недруге, ненависть которого к Егору не знает предела.

Когда Егор вошёл наконец в квартиру, родные запахи и Дашкин голос ласковой волной согрели его душу. Как же хорошо быть дома, среди тех, кто тебя любит и кого любишь ты.

Однако коньячные пары всё же не успели выветриться от часовой прогулки, и Даша, чего и опасался Егор, почувствовав их, нахмурилась и до самого ужина играла в молчанку. Егор не стал ни на чём настаивать и не делал попыток оправдаться. Виновато опустив голову, он молча проследовал к себе в комнату и включил компьютер. Но осадок остался. Вкупе с новой находкой в почтовом ящике этот осадок сделался настолько горьким, что Егора даже стошнило. Хорошо, что Дашка не слышала. В её комнате громко играла музыка.

Нужно было что-то делать. Как-то искать ответы на вопросы, потому что, судя по всему, неведомый «почтальон» в покое их не оставит, пока не добьётся одному ему ведомой цели. Егор открыл «яндекс-карты». Нужно было точно вспомнить, как назывался тот город, куда ездила в командировки Марина. В вечер аварии она именно оттуда и возвращалась. Вот это место. Даже ещё тот злополучный тополь стоит не сломанный. Двигалась она с северо-востока. Так. Фёдорово. Ельма. Артюки. Железногорск. Торшаково… Торшаково! Точно же! Торшаково. И что это ему даёт? Ну, Торшаково. Дальше-то что? Спросить в конторе, где работала жена, не поручали ли ей официально туда ездить? Если да, то это не проливает ни на что света. А если нет? Значит, там кто-то у неё был. Тот, кто пытался разрушить их жизнь. И возможно, пытается до сих пор. Детектив хренов. Пустое всё это. Пустое.

***

Прямо с утра в понедельник Егор первым же делом отправился к Алексеичу. Это был маленького роста человек совершенно неопределённого возраста. Кто-то говорил, что ему уже шестьдесят, а кто-то утверждал, что в сорок пять он совсем сморщился от одинокого образа жизни. Женат не был, детей тоже не имел. Алексеич был нелюдим и неразговорчив. Работу свою он любил больше всего на свете, да и делал её на недоступном для многих уровне «бог». Равных ему на заводе не знал никто. Если бы вдруг потребовалось, то смог бы, наверное, выгравировать на подкове у блохи любой из христианских псалмов. Впрочем, и арабская вязь у него получалась не хуже. Несмотря на то, что человеком он был запойным, начальство эту слабость спускало ему с рук, поскольку замены ему не имелось, а брать себе учеников Алексеич наотрез отказался. «На эту работу, — ворчал он, — все идут бабла