Приключения Шуры Холмова и фельдшера Вацмана (СИ) - Милошевич Сергей

— Это не пшеница, это морква, — вдруг угрюмо произнес один из колхозников, пожилой бородатый мужик, не обращая внимания на отчаянные знаки, которые делал ему близкий к обмороку председатель.

— Ну я и говорю, значит, товарищи, нужно лучше работать, — ничуть не смутившись, произнес товарищ Куклачев. — Кучнее сажать сельскохозяйственную продукцию, повышать производительность труда, ну и, конечно, за техникой лучше смотреть. Разве так с культиватором нужно обращаться? — и он небрежным кивком головы указал на ржавеющую посереди поля сеялку. — За ним нужно лучше следить, бензином, солярой вовремя заправлять, смазывать…

— Слушай, я больше не могу…. - зажав рот ладонью, чтобы не рассмеятъся, промычал Холмов. (Они с Димой стояли неподалеку и слышали весь разговор). — Идем отсюда, а то я за себя не отвечаю… Друзья вернулись домой и, увидев, что их хозяйка, Галина Семеновна Палкина, копает огород, вызвались ей помочь. Хозяйка охотно согласилась, и следующие несколько часов Дима и Шура провели с лопатами в руках. Отвыкшие от физического труда, они здорово устали и пообедав, сразу завалились спать. Проснулись Дима и Шура около пяти вечера и от нечего делать отправились шляться по селу. Не успели они пройти и ста метров, как встретили возвращавшегося со школы Антона Антоновича Еропкина.

— Вы слышали новость? — возбужденно заговорил отставной замполит, забыв поздороваться. — Эти американские имериалисты, эти суки е… ные сегодня высадили свои войска на Гренаде! Представляешь! Сами обвиняют нас в оккупации Афганистана, а сами вторгаются в маленькое беззащитное государство…

И, брызгая во все стороны слюной, он принялся объяснять зевающим Холмову и Вацману всю глубину подлости заокеанских политиканов. Кстати, здесь самое время открыть маленькую тайну. Дело в том, что Антон Антонович, вынужденный по долгу своей службы на всевозможных политзанятиях, беседах, партсобраниях, политинформациях и т. д. постоянно вдалбливать личному составу всевозможные «страшные» истории о кознях капиталистов и буржуев, в первую очередь, конечно, американских, со временем маленечко «поехал» на этой теме. Это незначительное, на первый взгляд, отклонение от психических норм не укрылось от бдительного взора военных врачей и Антона Антоновича при первой же возможности демобилизовали, от греха подальше.

Отставной майор распинался довольно долго, и потерявший всяческое терпение Шура уже было собирался не совсем вежливо прервать этот поток стандартных фраз, но в этот момент из-за угла соседней улицы показа лось возвращающееся с пастбища колхозное стадо. Которое сопровождали пастух, угрюмый старик с испитым лицом и подпасок, невысокий широкоплечий парнишка с бычьей шеей, маленькими глазками и плаксивым выражением лица, по внешнему виду — типичный кретин, им же, как вскоре выяснилось, и оказавшийся. На голове подпаска вращалась фуражка военного моряка, которая была ему явно велика, а на плечи был наброшен офицерский китель без погон. Увидев парнишку, Еропкин обрадовался. — Вовчик! — закричал он, размахивая руками. — Иди сюда, Вовчик я тебе что-то расскажу…

Подпасок отделился от стада и неторопливо подошел к Еропкину, Шуре и Диме. Схватив парнишку за пуговицу кителя, отставной майор стал рассказывать ему о вероломстве Америки, напавшей на беззащитную Гренаду, повторяя почти слово в слово все, что он говорил до этого Холмову. Вовчик слушал Антона Антоновича очень внимательно, не перебивая, с задумчивым видом ковыряясь указательным пальцем левой руки в левой ноздре, а указательным пальцем правой руки — соответственно в правой.

Здесь необходимо сделать очередное лирическое отступление и рассказать о той, что Антон Еропкин был очень привязан к молчаливому, недалекому, обиженному природой подпаску. Он дарил ему одежду (фуражка и китель, которые были надеты на Вовчике, раньше принадлежали Еропкину) покупал конфеты и другие сладости, а порой и угощал стопкой-другой самогона. И, нужно заметить, Вовчик тоже по-своему полюбил Еропкина, таскал ему парное молоко с фермы, безропотно выполнял все его мелкие поручения, вроде похода в сельмаг за папиросами и так далее. Трудно сказать, что так сблизило отставного замполита полка морской пехоты и кретина, подпаска деревенского стада. Скорее всего, главную роль здесь сыграл тот факт, что в отличие от всех остальных сельчан, Вовчик всегда терпеливо и до конца выслушивал бесконечные разглагольствования Антона Антоновича относительно происков американского империализма. Что же касается Вовчика, то он, как и все ущербные люди, познавшие от ближних немало обид, унижений и оскорблений был необычайно отзывчив на ласку, и, конечно, нет ничего удивительного в том, что он также привязался к бывшему замполиту.

— … но скоро, совсем скоро, вот увидишь, Вовчик, образно говоря, свежие океанские пассаты подуют с берегов острова Свободы — Кубы, и принесут на Гренаду долгожданный воздух свободы! — таким витиеватым, изощренным литературно-политическим пассажем закончил, между тем, свою стихийную политинформацию поднаторевший за годы службы в высокопарных пропагандистских выражениях Антон Еропкин.

— Пассаты…. - задумчиво пробормотал Вовчик, не переставая ковыряться в носу. — Что это такое — пассаты?

— Пассаты, уважаемый, — это устойчивые воздушные течения в тропических широтах океанов, — усмехнувшись, пояснил Холмов, заметив, что Еропкин, услышав вопрос Вовчика, замялся и покраснел.. — Пассаты… Поссаты — посраты, — нараспев, с украинским акцентом произнес Вовчик дикий каламбур, неожиданно пришедший в его больную голову. В этот момент издали послышался изощренный, трехэтажный мат, с помощью которого пастух призывал своего помощника заняться своими прямыми обязанностями. Подпрыгнув от неожиданности на месте., Вовчик бросился догонять стадо, забавно переваливаясь на своих кривоватых коротких ножках.

— Интересно, почему это все деревенские и прочие дурачки, идиоты, кретины и больные на голову граждане так любят напяливать на себя военную форму и всякие армейские атрибуты? — наклонив голову к Вацману, негромко, так чтобы не слышал Еропкин, произнес Шура. — Странная какая-то закономерность, навевающая на определенные размышления… Дима кивнул и глядя вслед удаляющемуся стаду вздохнул.

— Бедный хлопец, — сочувственно произнес он. — Господи, как несправедлива подчас бывает к людям природа…

— Это не от природы, а от радиоприемника, — оживленно принялся объяснять Антон Антонович. — Мамашу Вовчика, когда она на девятом месяце была, приемник напугал, до полусмерти. Она приемник от нечего делать слушала, который им на свадьбу подарили, а свет возьми, да и отключись — что-то там на подстанции замкнуло. Ну, она девка деревенская, глупая насчет техники, ручки повертела-повертела, да так и спать легла. А приемник-то и остался включенным, да еще на полную громкость! И когда свет, значит, дали, он и заорал на всю хату; «Я убью тебя! Я тебя убью, готовься к смерти». Там какой-то детектив по радио, оказывается, передавали. Ясное дело, мамаша так напугалась, что от испуга Вовчика тут же скинула. И родился он, значит, такой ущербный… Антон Антонович помолчал, а потом добавил.

— Ну, и конечно, его родители денатуратом маленько баловались, попивали денатурат-то. Они на железной дороге тогда работали, а там его хоть залейся…

— Я так думаю, что денатурат гораздо в большей степени способствовал тому, что этот малый родился кретином, чем невыключенный приемник, — заметил Шура и потянул Диму за рукав. — Идем, Вацман, что-то долго мы здесь торчим. Всего хорошего, Антон Антонович…

И друзья продолжили свою прогулку по Хлебалово. Пройдя несколько ничем не примечательных улиц, они наткнулись на невзрачное кирпичное здание с покосившейся деревянной крышей и маленькими концами. На вкопанном рядом со входом деревянном щите была кнопками пришпилена бумажка, которая извещала, что «сегодня в клубе демонстрируется худ. филь „Бриллиантовая рука“, после фильма танцы».

— А вот и очаг культуры! — оживился Холмов. — Сходим Вацман, потанцуем? Давненько я сельских девчат не щупал…