Детектив к зиме - Елена Ивановна Логунова

детства. В углу стоял массивный комод, рядом с ним — буфет с резными дверцами, далее — диван с потертой сафьяновой обивкой. Обыкновенный советский человек, привыкший к современным реалиям, попадая в клочковское родовое гнездо, ощущал себя переместившимся в прошлое. Комнаты выглядели музейными помещениями, а все, в них находящееся, — экспонатами выставки «Дворянско-помещичий быт начала XX века».

Однако мало кто мог похвастаться, что посещал означенную кунсткамеру. Николай Петрович ревностно оберегал ее от посторонних, боялся, что станут называть ретроградом и, чего доброго, заподозрят в старческой сентиментальности. Этот дом был его святая святых, местом, где он оставался наедине с собой и своими воспоминаниями. Любые вторжения были нежелательны, ибо грозили внести диссонанс в хрупкий сусальный мирок, разрушить тонкий мостик, перекинутый между минувшим и настоящим.

Поэтому Клочков не обрадовался, когда сразу после Нового года затрезвонил допотопный дверной колокольчик и на пороге предстал облепленный снегом Костя Киселев, нападающий «Авроры».

— Ты откуда здесь? — удивился Клочков. — Пассатом занесло?

Любил он, бывший матрос и нынешний вожак флотской команды, ввернуть в свою речь какой-нибудь подходящий к случаю моряцкий оборот.

— Я не хотел… — заоправдывался Киселев, осведомленный о нелюбви Клочкова к незваным гостям. — Так получилось…

Он рассказал, что два его приятеля уговорили на праздники съездить на природу, покататься на лыжах. У одного из них была машина «Победа», на ней и поехали. Но старенькая таратайка застряла на заснеженной дороге, не доехав до Павловска. Они пытались ее вытолкнуть — не получилось. Киселев обвинил в случившемся неопытного водителя, тот вспылил, рассорились. Мимо ехал мужик на грузовике, помог выволочь злосчастную «Победу» из сугроба. Но обидчивый приятель наотрез отказался продолжать путь вместе с Киселевым, сказал: если тот сомневается в его шоферских способностях, пускай идет пешком.

Так и бросили Костю на дороге. К счастью, он вспомнил, что неподалеку, в деревне, у Клочкова есть дача, куда тот уехал до середины января. Податься больше было некуда, вот и заявился непрошеным визитером.

— Не прогоните? — с надеждой спросил он Николая Петровича, стряхивая с шапки и пальто белые хлопья. — Мне бы только переночевать, а завтра уеду на попутке или на рейсовом…

— Проходи, бычок томатный, — проворчал Клочков и сунул под ноги Киселеву войлочные тапочки. — И где ты друзей-то таких находишь? А если б околел там, на дороге? Лежал бы, как треска замороженная…

Киселев критику принял безропотно, не возражал. Поскорее прошел в гостиную и встал возле натопленной печки, дышавшей уютным домашним теплом.

Николай Петрович придвинул к нему скрипучее кресло.

— Садись. Раз пришел, располагайся.

Это означало: хоть он и недоволен тем, что нарушили его покой, но выгонять воспитанника не собирается. Да и кто бы ожидал, что он поступит иначе? К игрокам «Авроры» Николай Петрович относился, как к родным детям — бранить бранил, но, если возникали у них проблемы, помогал в меру сил, невзирая ни на что.

Киселев довольно быстро отогрелся и начал с любопытством оглядывать апартаменты Клочкова, в которых не бывал еще ни разу. Его внимание привлекла искусственная елка высотой чуть меньше метра, стоявшая на трехногом журнальном столике. Эта елка не была родом из детства Николая Петровича — он купил ее лет пятнадцать назад, когда заменители новогодних деревьев стали входить в моду и появились в широкой продаже. При монархическом режиме таких, конечно, не выпускали, и семейство Клочковых наряжало елочку, росшую во дворе. Но в сорок третьем году елочку выворотило залетевшим в усадьбу снарядом. Другой подходящей поблизости не нашлось, а рубить живые деревца в лесу, окружавшем деревню, Николаю Петровичу было жалко, вот и купил синтетическую. Она служила ему верой и правдой, хоть и чуть-чуть погнулась, потому что проложенная внутри пластмассового ствола проволока проржавела и утратила былую прочность.

Зато в остальном все смотрелось, как в фильмах по романам Толстого и Тургенева: на ветках висели обернутые цветной фольгой яблоки и пряники, а на столике лежали веером слегка выцветшие, но очень красочные рождественские открытки с ангелочками.

Костя взял одну, рассмотрел со вниманием.

— Занятные… Коллекционируете?

Клочков помедлил, но, не уловив в Костиных словах саркастических ноток, ответил начистоту:

— Это еще от родителей осталось. Храню как память. При царях только такие открытки и были, а сейчас они в диковинку.

— Это точно.

Киселев не был лишен художественного вкуса, сам, кстати, неплохо рисовал, вследствие чего проявлял интерес к образцам изобразительного искусства, в особенности редким. Он признал, что некоторые из лежащих на столике открыток выполнены с изрядным мастерством. Их единственным минусом было то, что они не отличались тематическим разнообразием: одни и те же пушистые зайчики, кудрявые херувимчики с крылышками да мохнатые снежинки.

Костя переворошил все открытки, потом разложил их в прежнем порядке и вдруг заметил еще одну. Она притаилась за елкой, под висевшей на стене темной иконой в облупленной золоченой раме. Открытка разительно отличалась от остальных: на ней не было ни херувимчиков, ни снежинок, ни иных атрибутов Новогодья и Рождества. На лазурном фоне скакал по белому насту чудной всадник. Правой рукой он держал уздечку, а левой сжимал приставленную к губам желтую трубу. Но что диковиннее всего, развевающийся плащ на нем представлял собою красные языки пламени. Конь под всадником был вороной и несся во весь опор. Из ноздрей его валил не то пар, не то сизый дым, а хвост плескался на ветру огненным протуберанцем, сливаясь с горящим плащом наездника.

Чем дольше всматривался Киселев в рисунок, тем сильнее дивился натуралистичности и эффектности изображенной на ней сцены. Это как на виденных им в журнале картинах испанского сюрреалиста Дали: перед тобой нечто совершенно невероятное, но выполнено так подробно и правдоподобно, что готов поверить, будто художник писал с натуры.

— Николай Петрович, а это тоже старинное? — Костя запустил руку под елку и потянул к себе приглянувшуюся открытку.

Однако Клочков внезапно загремел раскатистым басом:

— Что ж ты лапаешь все подряд, минтай иглокожий! Тебе кто разрешал?

Неожиданная вспышка со стороны любимого тренера сконфузила Киселева. Он торопливо отдернул руку — вышло неловко, зацепил нижние лапы елки. Она покачнулась и упала бы со всеми нацепленными на нее пряниками и яблоками, если бы не сработала реакция профессионального хоккеиста. Костя перехватил елку второй рукой за верхушку и не дал рухнуть. Она лишь еще больше согнулась. Он, как сумел, выпрямил ее и поскорее отошел от столика.

— Извините, я ненарочно…

Клочков уже не рычал, ярость улетучилась так же мгновенно, как и налетела. Ему стало совестно за то, что сорвался, и он забормотал:

— Ты это… не серчай. Просто не люблю, когда без спроса…