Театр марионеток - Александра Столярова

За завтраком все подавленно молчали. Шурке, который всегда очень тонко чувствовал настроение людей, передалось наше состояние, и он угрюмо жевал бутерброд с маслом и сыром, погрузившись в собственные мысли. Я была мила и любезна, улыбалась, разливала всем кофе, даже два раза обратилась к Алексу с просьбой передать хлеб. Он на меня искоса поглядывал сквозь ресницы, но ничего не комментировал. В общем, атмосфера была тягостной и хорошему аппетиту никак не способствовала.

А я все размышляла о Егоре. Почему он опять появился? История его звучала вполне правдоподобно… по крайней мере, такое не придумаешь. Если бы он захотел повесить мне лапшу на уши, просто сказал бы, что отца увезли в больницу, а дом закрыли на все тридцать три замка.

И все-таки что-то меня смущало и тревожило. Этот Егор… Приклеился ко мне как рыба-прилипала, никакими силами от него не избавишься. Может, он как-то связан со всеми этими странностями, что происходят вокруг меня? Следит за мной? Но зачем за мной следить, глупости какие!

Но если он не следит, то почему я то и дело на него натыкаюсь? Ну хорошо, встречу на бензоколонке можно считать совпадением, но второе совпадение — это уже чересчур. Это уже ни в какие ворота не лезет. Слишком много стало этих самых «совпадений», чтобы я считала их случайными.

После завтрака Мартышка куда-то убежала, а мама и Шурка собрались на прогулку к морю. Я была рада этому — ребенок подышит полезным для здоровья морским воздухом, мама за ним присмотрит, ну а у меня будут развязаны руки, чтобы заняться собственными делами.

Я сходила к себе в номер, оделась и вышла на улицу. Мне нужно было купить газет, а заодно и прогуляться, проветрить голову. День был холодный и жемчужно-серый, солнце пыталось пробиться сквозь плотные тучи, море ровно шумело и выглядело совсем не таким грозным, как вчера. Я бросила взгляд на пляж перед гостиницей, где Шурка и мама кидали в воду камешки, и повернула за здание пансионата, откуда круто вверх уходила дорога, стиснутая с двух сторон ровными рядами сосен. Машину брать не стала, решила пройтись пешком.

Вскоре дорога привела меня в поселок. Частные домики, маленький продуктовый рынок… Было чистенько, хотя и бедновато, и очень симпатично. Через пятнадцать минут я оказалась на центральной площади, где стоял запыленный бюст Ленина, а в центре располагалась каменная чаша с отбитыми краями. Кажется, летом она служила фонтаном, а сейчас в дождевой воде уныло плавали окурки и мусор.

Я увидела киоск «Союзпечати» на другой стороне площади и направилась туда.

— Мне, пожалуйста, все местные газеты, какие есть, — решительно попросила я.

Скупив пачку прессы, я огляделась, поискала место, куда бы приткнуться. Площадь была унылой, голой, здесь находились какие-то официальные учреждения, и места мне здесь не нашлось бы. Вниз от киоска вела лестница, и, судя по географии поселка, как раз в той стороне было море. Прижимая к сердцу пачку пахнущих свежей типографской краской газет, я спустилась вниз, прошла мимо каких-то торговых рядов и очутилась на набережной. Здесь не было привольных песчаных пляжей, как у «Звездного», а было все, как у больших: камень, чугунные столбики с цепочками, скамеечки, фонари. Народу на набережной не оказалось — кому охота гулять в такую погоду, — лишь продавец горячих сосисок печально мерз на ветру.

Я села и принялась читать. Цель моя была проста: найти информацию по обнаруженному трупу молодого мужчины с огнестрельным ранением. Я до сих пор не могла понять, что заставило ментов сорваться с места и уехать, бросив меня наедине с мертвым Девяткиным, в этом было что-то нелогичное и пугающее. В любом случае, все мои данные были у них на руках, а значит, я сейчас обязана собирать любую информацию, чтобы быть в курсе действий милиции.

Нетерпеливо пролистала я две газеты, ничего не нашла, зато совершенно окоченела. Пальцы с трудом гнулись, а надевать перчатки, испачканные кровью Девяткина, мне не хотелось. На колени мои печально спланировал желтый лист, и я не выдержала, сорвалась с места и побежала обратно в пансионат. Никого из своих не встретила, но это и к лучшему: смогу почитать спокойно. Нетерпение и беспокойство жгли меня изнутри, и я торопливо поскакала вверх по лестнице.

В номере я заперлась на ключ, бросила пальто в кресло, сама разложила газеты на полу и уселась по-турецки, продолжив чтение. Моего Девяткина нигде не было. Один мужчина погиб в автокатастрофе, троих женщин ограбили, у кого-то сняли с машины все колеса и даже зеркала, арестовали подозреваемого в убийстве школьницы, совершенном еще в начале лета… И ничего, ничего о моем мертвеце.

По правде сказать, я была в полной растерянности.

Девяткина должны были увидеть проезжающие по трассе водители, когда рассеялся туман. Я не особенно старалась его прятать, выкинула на обочину и уехала. Его красные волосы очень бросаются в глаза, так почему же его еще не нашли?

Почему менты уехали?

Почему обо мне и моей «жертве» до сих пор не кричат все газеты и криминальные передачи на телевидении?

То есть это, конечно, очень здорово, что не кричат — я еще молода, у меня ребенок, и садиться в тюрьму мне пока рановато, — но должно же быть этому какое-то разумное объяснение!

Объяснения не находилось.

Была лишь глупая версия о том, что Девяткин тихо-мирно воскрес после того, как я уехала, и своими ногами покинул ту самую точку на федеральной трассе «Россия». Но эти мысли я тут же отбрасывала в сторону, заставляя себя не думать так, иначе… Иначе можно было смело вызывать для меня психиатрическую перевозку, потому что люди не воскресают. По крайней мере, в начале двадцать первого века.

Постойте… А может, он был только ранен? Но ведь пульса не было… Нет, это было лицо мертвого человека, взять хотя бы ту глуповато-бессмысленную улыбку, которая играла на его губах… Он выстрелил себе в сердце, после такого люди вряд ли выживают.

Да ведь ты уже один раз видела его мертвым — висящим в петле, что не помешало ему снова ожить и кинуться тебе под колеса!

Что за бред, черт возьми!