Я, Хмелевская и труп - Волкова Ирина Борисовна

Следы на потолке стали Страшной Тайной нашего коридора. Я до сих пор в мельчайших подробностях помню, как Марина Сергеевна, громко трезвоня во все двери, вызывала в коридор всех жильцов, в том числе, конечно, Лельку и ее мужа, спокойного и рассудительного доктора математики.

Мы сокрушенно покачивали головами и цокали языком, рассуждая и строя догадки о причинах столь странного феномена. Марина Сергеевна удвоила бдительность, выслеживая неуловимого хулигана и распахивая двери в коридор при малейшем шуме, но Лелька тоже была не промах и выбирала время для своих тайных операций глубокой ночью, бесшумно, как паук, передвигаясь в грязных кедах по стенам и потолку.

Так что проблема с подслушивающими соседями была мне очень даже близка.

— Понимаю. У меня тоже были соседи, — посочувствовала я. — Мое имя Ирина. Мы с вами вчера договорились насчет уроков.

— Здравствуйте, — сказала Альда. — Проходите, пожалуйста, в комнату.

Дверной звонок протяжно и отчаянно задребезжал.

Мексиканка тяжело вздохнула, в очередной раз отпирая замки бронированной двери.

— Тише! Ничего не говорите! — снова шепотом предупредила она, распахивая дверь и выходя в коридор.

Я и не собиралась.

Коридор наполнился шумом громко спорящих голосов. Несмотря на то что разговор шел на повышенных тонах, мелодичные интонации музыкальной испанской речи были приятны моему уху. Низкий неторопливый голос говорящей по-испански Альды, явно чем-то недовольной, как мне показалось, пытался урезонить спорщиков.

В квартиру впорхнула очаровательная юная девушка лет семнадцати-восемнадцати, а вслед за ней показались двое молодых оливковых латиносов, чуть-чуть постарше девушки, но зато гораздо ниже ее ростом. Латиносы что-то возбужденно говорили, пожирая явно довольную происходящим красотку пылающими от страсти глазами и бросая друг на друга ревнивые взгляды. На меня компания не обратила ни малейшего внимания.

Голос Альды стал еще ниже и тверже. Девушка что-то капризно возражала ей, оливковые юноши с энтузиазмом вносили свой вклад в общий шум. Я уже не удивлялась любопытству соседей. Мне самой захотелось понять, о чем идет речь. Мое желание выучить испанский язык стало тверже алмаза.

Наконец мексиканка, сопровождая свои слова решительными жестами, выдворила молодежь за дверь. Шум голосов затих в отдалении.

— Вы уж извините меня, — отирая пот со лба, тяжело вздохнула Альда. — Это моя дочь, Адела.

— Симпатичная девушка, — заметила я, проходя в комнату.

Так начался наш первый урок.

На втором уроке мне удалось внимательнее разглядеть Аделу. Чтобы дочь не болтала слишком много по телефону, Альда не позволяла ей поставить в свою комнату параллельный аппарат. Каждые десять минут раздавался телефонный звонок, и Альда с тяжелым вздохом подзывала дочь к аппарату. Не нужно было уметь читать мысли, чтобы по игриво-капризно-сварливому тону юной красавицы догадаться, что она разговаривала с представителями мужского пола. Видимо, эти поклонники чем-то ее не устраивали, и среди мешанины слов незнакомого языка я выделила два наиболее часто повторяющихся слова: «конье» и «ходер».

Когда девушка, закончив пятый по счету разговор, вышла из комнаты, я спросила Альду о значении этих слов. Преподавательница замялась.

— Вообще-то одно из значений глагола «ходер» — это «беспокоить», — задумчиво сказала она. — Но лучше посмотрите сами эти слова в словаре ненормативной испанской лексики.

С этими словами мексиканка достала с полки увесистый том и протянула его мне.

С урока я уходила, чувствуя себя обогащенной. Я еще не умела говорить по-испански, но уже научилась ругаться.

По мере моего прогресса в испанском языке наши отношения с Альдой становились все более дружескими, хотя в обращении со мной, впрочем, как и со всеми остальными, она неизменно придерживалась официального «вы». После уроков мексиканка приглашала меня попить чаю и, облегчая душу, рассказывала о новых штучках, которыми порадовала ее доченька.

— Представляете, она опять получила двойку по испанскому языку, — тяжело вздыхая, жаловалась мне Альда, размешивая сахар в изящной фарфоровой чашке. — И она опять поссорилась со своим боливийцем.

— С боливийцем или с уругвайцем? — на всякий случай уточнила я.

Подробности любовных приключений юной мексиканки запросто могли дать фору любому сериалу. И я, в глубине души даже немного завидуя столь насыщенной любовными переживаниями жизни, испытывала живой интерес ко всему, что касалось Аделы.

— Не-е-т! — низким протяжным голосом сказала Альда. — С уругвайцем она разругалась еще в прошлом месяце после того, как он устроил кошачий концерт у нас под окнами.

— Кошачий концерт? — с любопытством переспросила я. — Об этом вы мне еще не рассказывали.

— Ну как же? — не поверила Альда. — Неужели я забыла вам рассказать? Так вот, Адела познакомилась на дискотеке с этим эквадорцем…

— С эквадорцем или боливийцем? — снова уточнила я.

— Ну я же говорю — с эквадорцем, значит, с эквадорцем. — В голосе Альды послышались нотки раздражения. Она во всем любила порядок. — Боливиец появился позже. Ирина, не перебивайте, пожалуйста, а то я не стану рассказывать.

— Не буду! — пообещала я.

— Так вот, Адела познакомилась на дискотеке с этим эквадорцем, он вроде здорово танцевал сальсу, и сказала Амбросио, что больше не любит его.

— Амбросио — это уругваец? — догадалась я.

— Да, Амбросио — уругваец, — метнув на меня недовольный взгляд красивых черных глаз, подтвердила мексиканка. — Я же просила вас…

— Все, молчу, молчу, — поклялась я.

— Амбросио — уругваец, — продолжала неторопливо чеканить слова Альда, — Эусебио — эквадорец, а Хервасио — боливиец.

«Амбросио, Эусебио, Хервасио, — как заклинание, повторила я про себя. — Это еще хуже, чем учить таблицу Менделеева. И как только испанцев угораздило изобрести такие имена?»

Мексиканка между тем продолжала свой размеренный рассказ:

— Так вот, после того как Адела сказала Амбросио, что больше не любит его, он пришел ко мне и долго плакал, что больше не хочет жить. Он все плакал и плакал и умолял меня помочь ему, а у меня был ученик, и вообще я была жутко занята. А потом Амбросио сказал, что Адела бросает его из-за имени и спросил меня, вернется ли она к нему, если он сменит имя.

— Из-за имени? А при чем тут его имя? — забыв от любопытства о запрете на вопросы, снова перебила я.

Но Альда, аккуратно откусывающая кусочек от своей любимой конфеты «Рафаэла», была в благодушном настроении и не обратила внимания на мою промашку.

— Все дело в том, что «Амбросио» — слишком длинное имя, — объяснила она, — и Альда сократила его в русской манере.

Мексиканка замолчала, засунув в рот остатки конфеты.

— И как же она стала его называть? — заинтересовалась я.

— Бросик, — проглотив конфету, пояснила Альда.

— Бросик? — хихикнула я. — Но ведь это похоже на…

— Вот именно, — с достоинством кивнула мексиканка. — Это похоже на русский глагол «бросить». Вот Амбросио и решил, что Алела бросила его из-за имени.

— Любопытная логика. Я бы до такого не додумалась. И что ж вы ему посоветовали?

— А что я могла ему посоветовать? — Речь Альды стала более нервной. — У меня был урок, я была страшно занята. Я сказала ему, что Аделе нравится имя Мигель и посоветовала парню не терять надежду, потому что истинная любовь всегда побеждает.

— И что он? — снова вмешалась я, потому что Альда замолчала, задумчиво разглядывая конфеты. Она не хотела толстеть.

— Ушел, слава богу, — принимаясь за следующую «Рафаэлу», пожала плечами мексиканка. — Зато ночью вернулся с дружками и устроил кошачий концерт.

— Как это?

— Этот кретин явился в полночь под балкон Аделы со сворой дружков-индейцев, с гитарой и рупором, который он неизвестно откуда взял. Для начала он долго и нудно кричал в рупор, слава богу, хоть по-испански, о том, что отныне он зовется Мигель и что его любовь к Аделе выше Кордильер и глубже озера Хитуаку.