Елена Кассирова - Кремлевский фантомас

На ловца и зверь бежит.

В пятницу Касаткин приободрился. 3 июня – Костин день ангела и Катин день рождения. Интересное совпадение. Когда-то Костя и влюбился в Катю именно потому. А потом оказалось, Катя и сама ангел, тонкий и кроткий. Только наружно взбалмошный. Но это можно стерпеть.

В пятницу утром Катин телефон сердито не отвечал.

А днем пришла информация. Опять все то же, но место ограбления любопытно. Фантомас унес золотую панагию из магазина «Пещера Али-Бабы». А помещался магазин в здании бывшего кагэбэшного клуба на Лубянке.

Обнаглел яйцеголовый тип – появился в двух шагах от Кремля, напротив бывшего нового КГБ, нынешней ФСБ.

Яйцеголовый не боится.

Торговля была начеку. Охрана ждала мужика с бородой, а он выставил вперед какую-то бабу, а сам замешкался у входа. Они взяли панагию и были таковы.

Украден был фабержевский псевдовизантийский образок с хризолитовой камеей в оправе с цветными камнями, бурмицким зерном и эмалью. На камее – Христос с апостолами.

Директор «Али-бабы» молчал, будто рыльце в пушку. Шум подняли очевидцы. На бабе была косметика – штукатурка почище бороды. Фоторобота не вышло. Не мудрено. Даже Катю, когда намарафетится, не узнать, спасибо, куртка знакомая. Найковская черная с белым огурцом на спине.

Работой Касаткин, в самом деле, компенсировал сердечные страдания. К тому же он оправдывал свою неспособность ухаживать за лежачей Клавдией Петровной.

Фантомас стал касаткинской монополией. Коллеги отступились от выигрышной темы. Борисоглебский вообще считал себя философом. А Паша, может, и завидовал, но молчал.

Паша Паукер, немолодой, но верткий, даром, что немец – приехал в юности в Москву с Урала и остался. Освоил он фотографию. Снимал, проявлял, печатал. По совместительству был на побегушках. Простой паренек в свитере и очочках, словом, Паша, «А не уедешь ли ты, Францыч, в фатерлянд?» – спрашивали его в шутку. «Ни за что!» – бил он себя в грудь всерьез.

Паша поставил Косте на стол фото Фантомаса из фильма.

– Говорила я тебе, Костик, – Фантома-а-ас эсте-е-ет! – выла, красиво выдыхая сигаретный дымок Виктория. – На-а-адо же, всё выше и вы-ы-ыше!

Яйцеголовый, и правда, метил всё выше. Теперь выше был только Кремль.

А ведь панагию с камеей «Тайная Вечеря» не то что продать, даже показать опасно.

Допустим, Фантомас мог вывезти раритет в Германию или Грецию. Допустим, таможню он подкупит. Но не подкупит он Интерпол.

А вот по домам КГБ теперь не рыщет. Держи дома всё, что нравится.

Фантомас, Виктория права, – эстет. Он наслаждается тайно.

Касаткин написал заметку «Тайная Вечеря» о наших людях.

Высасывая из пальца материал расследования, Костя даже вставил популярные слова, «вынесенные коробки», «Мост» и «Лукойл». «Это Самое» есть это самое. Бульварная свобода слова. Костя вспомнил, что Дрянцалов купил «Запорожцы пишут турецкому султану», а у Дерезовского коллекция фабержевских яиц. Но Касаткин, сам эстет, отверг бульварщину больших независимых аналитиков Сикелева и Раденко, заявлявших, что Фантомас с помощницей – президент Ельцин с дочерью.

– Ну, и дурак, что отверг, – сказал Борисоглебский. – Добавил бы себе читателей.

Ничего, зато получилось правильно: в новой нашей жизни, на свободе, даже негодяй, и тот жив не хлебом единым и тянется к красоте.

Костя поставил точку, доделал другие компьютерные мелкие дела, проверил е-мэйл, позвонил в пару мест, откатился от стола, вытянул ноги, открыл пакетик с чипсами, уперся глазами в компьютер и представил картину: сидит, может, тоже с чипсами на офисном стуле Яйцеголовый. Любуется реликвией.

Когда вынул из принтера отпечаток украденной панагии.

И правда, крутая вещица: на крошечном зеленом хризолитовом поле тринадцать фигурок с нимбами и стол, а на столе вдобавок булочки и стаканчики. Молодец Фаберже. Обожествить камень – не вонючую вошь подковать бессмысленно-мелко.

Раскусил я тебя, яйцеголовый фабержист. Ты тоже ценитель. И человек ты немолодой, потому что мудрый ловкач. А раз так, значит, ты – большая шишка. Возможно, очень большая. Возможно, великая. А то, что озорничаешь, так это – русская душа. Мол, знай наших.

«Но и ты, Фантомас, знай наших», – честолюбиво подумал Костя.

Костя довольно потянулся. На экране мигало: «Знай наших».

«Ё-моё, печатаю, как лунатик. У меня, кажется, голодный бред».

Касаткин выключил свой «Асер» и победно поехал домой к своим женщинам. Но было чувство, что что-то не то.

6

СЛАДКАЯ ПАРОЧКА

Дома у Кости собрался девичник: лежачая бабушка, сиделка Маняша, Лидия Михайловна от нечего делать, няня Паня между двух стирок и Катя. Катя в день рождения одумалась, позвонила, узнала, что Клавдия Петровна лежит, и приехала.

Катя была странной девушкой, то есть, не была, но выглядела. И даже не выглядела, а так, иногда злая, хотя выглядела хорошо. Смуглая, тонкая, кудрявая и стриженная почти под ноль, как диоровская брюнетка. Ходит красиво, и вдруг пугается, как овечка, и донимает: «Что ты во мне нашел?» Обижается на любой ответ и пропадает. Теперь, забывшись и перестав подозревать, Катя смотрела ангельски.

Костя прошел к себе и достал приготовленную брошь. Как известно, где сокровище, там и сердце. Под влиянием Фантомаса Костя все больше становился эс­тетом-ценителем. Он купил в подарок Кате не практическую шмотку, а слоника в хрусталиках.

Но наплевал Касаткин и на дешевую сретенскую галантерею, и на дорогую лубянскую «Али-бабу». Он пошел в ЦУМ. Обошел отдел кондового золота. Подошел к витрине фирмы «Сваровски». Свежий хрустальный слоник смотрелся лучше брильянтовых монстров ювелирторга и старья антикварок. Ювелиры в древности работали совсем коряво, хотя и не корявей русского Левши. А сваровская брошь новотехнична, но с духом старины: сорокалетней давности мода на слоников – уже не старина, а античность.

Продавщица отперла искрящийся стеллаж, сняла с бархатной подставочки указанное изделие.

– Неужели последнее забираю? – удивился Костя.

– Нет, у нас всё в эксклюзиве, – гордо объяснила

девушка.

«Ишь ты, эксклюзив! Логопеды их учат, что ли?» подумал тогда Костя.

Костя вошел в кухню.

Шел разговор женский, о политике.

На столе Катин пирог с клубничинами на взбитых сливках и именинным ангелком из белого шоколада.

В честь Кости.

А Костя положил перед Катей белый коробок. Слоник обошел всех и был приколот Кате на майку.

– Теперь и у меня фамильная драгоценность, сказала Катя.

Чокнулись за Катю.

– А по-моему, очень современно, – сказала генеральша.

– И хорошо, – сказал Костя. – Новое качество лучше. А вы что скажете, мадам искусствовед?

– Хуже, – сказала Маняша. – Всё равно всё от варваров. Только без их секретов. Раньше душой тачали, теперь машиной.

Маняша грустно улыбнулась.

– Но бирюльками, – добавила она, – я давно сыта. Я, Костик, подарки принимаю деньгами.

– А мне, – сказала Катя, – чем больше цацок, тем больше хочется.

– Как Фантомасу, – сказал Костя.

– Но я во власть не рвусь.

– А Фантомас, как известно, рвется, – докончил Костя.

И пятница кончилась замечательно.

Катя, ее стриженая макушка и брошка на желтой майке, костино расследование – статеечка «Тайная Вечеря», вино «Либ фрау милк».

Костя размяк, поглупел. И вот пришло озарение.

– Брюлики и власть, – объявил он, – видимой связи не имеют, но корень у них один: амбиции.

– А все эти потехины одним миром мазаны, – добавила генеральша.

– Ну тя, Михална, – махнула на нее няня Паня. – Вовка парень ничаво.

– Ничего, а старух обирает. Купил у меня канде­лябр. Знала бы, в музей снесла. Дал пятьдесятку.

– Пиисятка не пиисятка, Вовка на грабеж не пой­дет. Чё ему мараться. Вон и бабу какую оторвал, красотуля.

– Чечмечка, – сказала Лидия.

– Чеченка, – сказала Маняша.

– Да нет, не похожа, – заступилась за жену Потехина няня Паня.

– Крашеная, – возразила Лидия. – Сталин тоже гулял с паспортом «Чижиков» и не попался. А перекисью Иосиф Виссарионович не красился.

– Да! Насчет «красился», – сказал Костя.

И рассказал новости. Фантомас объявился с подружкой. Увели из «Али-бабы» на Лубянке музейную панагию. Он с бородой, она размалевана. Короче, сладкая парочка.

– Ишь, сладкая, – буркнула няня Паня. – У нас в Оружейке тоже все сладкие…

Костя потянулся за пирогом.

– Оставь бабушке, – сказала Катя, – она любит сладкое.

– Прямо тебе сахарные, – продолжала Паня. – Иной раз сяду в зале, подяжурить за Веру Кистинтиновну. Ишь – думаю – ходят, зыркают, а ведь не дети. И чё им зыркать? Ходют, грязь носют. Ишь, ведь… Седина в бороду… Вчерась совсем смех…

Зазвонил телефон. Порфирьева, Роза Федоровна, вызвала Паню.

– Плохо ей, что ли? – спросила Катя.

– Гости, наверно, – сказала Лидия с улыбкой. – Неугомонная.