Ради подруги - Мадунц Александра "avrorova"

— Ерунда! На Темочке у тебя просто свет клином сошелся. Давай вернемся к первому варианту. Пусть лучше убийцей будет Эдик.

— Ладно, пусть будет Эдик. Жадному Эдику все казалось мало. Сперва он шантажировал рэкетиров, а потом стал шантажировать еще и тебя.

— Не может быть, — упорствовала моя подруга. — Он не мог послать мои бумаги в милицию. Этим он подставил бы не только меня, но и свою контору.

— Да, но ты ведь не знала, что это он! Разумеется, он ничего не послал бы в милицию. Он блефовал. Поэтому и был такой покладистый! И он прекрасно знал, сколько стоит твоя квартира и сколько с тебя можно содрать. Сам помогал тебе выбить кредит. И тебе пришлось бы продать квартиру, а кредит все равно выплатить. И документы он бы тебе вернул, а ксероксы оставил себе. И в случае, если б его прижала налоговая инспекция, сумел бы свалить все на тебя. Беспроигрышный вариант!

— Ничего себе — беспроигрышный! Его же убили!

— Но ведь не ты, — заверила Свету я. — По отношению к тебе — беспроигрышный. Зато по отношению к тому, второму. К Ар… не дерись! К тому, кого Эдик шантажировал одновременно с тобой — такая формулировка тебя устраивает? Этот человек — убийца. Не знаю, он ли убил Костика, но Эдика — точно он. А Юлечку Эдик шантажировать не мог? Тогда б я за его жизнь и гроша ломаного не дала.

Моя подруга попыталась было возразить, но быстро сообразила, что перед ней стоит выбор — Юлечка или Артем. А из них последний был ей явно дороже, поэтому гневные слова застряли у нее на языке, и она спросила о другом:

— Как ты считаешь, где же теперь мои документы?

— А милиция с тобой о них беседовала?

— В каком смысле?

— Они тебе не намекали, что ты подписывала то, чего подписывать не следовало?

— Нет.

— Значит, твой компромат у убийцы. Он, в отличие от нас, не постеснялся Эдика обыскать. И я даже не знаю, что теперь тебе посоветовать. Возможно, в такой ситуации безопаснее заплатить. Или и впрямь признаться во всем властям? Потому что если убийца начнет тебя шантажировать, то водить его за нос, как покладистого Эдика, явно не стоит.

— Ты думаешь, — простонала Света, — он станет меня шантажировать?

— Скорее всего. А иначе зачем он стащил твои бумаги? Оставил бы их при Эдике, и они были бы явной уликой против тебя. А он предпочел их забрать. Возможно, конечно, что он собирается попридержать их до удобного момента, а потом обнародовать. В любом случае, хорошего мало. Я об одном тебя прошу — не предпринимай ничего, не сказав мне, ладно? И каждый день звони. А то жизнь дается человеку только один раз, и мне будет жаль, если ты лишишься ее без моей помощи. А теперь я пойду работать, и спаси боже того студента, который первым попадется мне под руку!

Домой я пришла в состоянии, близком к умопомешательству. Меня терзало чувство, что надо что-то делать, однако что именно, я не представляла. И, поскольку энергия требовала выхода, я занялась уборкой.

Должна признать, что хозяйственные дела не принадлежат к числу моих излюбленных развлечений. Мама даже считает, что я ими манкирую. Но зато если уж я за них берусь, то только держись!

Через пару часов в квартиру было не войти. Всю прихожую занимала внушительная куча, состоящая из вещей, предназначенных на выброс. Пол в маминой комнате был покрыт так называемыми «подозрительными вещами» — их мне тоже хотелось выбросить, но я считала своим долгом сперва посоветоваться с прародительницей. Непонятно одно — где весь этот хлам хранился до моей генеральной уборки? Ни один шкаф не вместил бы и десятой части. А еще гора старых тряпок за шкафом, гора бумаг под моей кроватью — ого-го, сколько работы!

Мамин приход с работы застал меня врасплох.

— Что, уже десять вечера? — удивилась я. — Время пролетело незаметно.

— Что это? — растерянно пролепетала мама.

— Мусор. Не волнуйся, я мигом это выкину. Заверну в полиэтилен и носок за пять-шесть унесу на помойку. И будет у нас чистота.

— Э… это ты хочешь унести на помойку? — заикаясь, выдавила мама и, легче птички подскочив к вещам на выброс, выхватила и прижала к груди рваную картонную коробку.

Я вытаращила глаза. Такого я не ожидала. Я заранее приготовилась к сопротивлению, но уж в этой-то куче была уверена на все сто!

— Зачем тебе эта коробка? Она дырявая.

— В ней когда-то были конфеты «Жар-птица», — пояснила мама. — Очень вкусные.

— Но теперь ведь их нет. Отдай! Видишь, вот она и развалилась. А эта бутылочка к чему? В ней когда-то был вкусный ликер?

— Она красивая.

— Лежит, только место занимает. Ее и не примут нигде, потому что нестандартная. И не нальешь ничего — пробки нет. Ну, а это зачем схватила? Сумка с дыркой. И без ручки. И молния сломана.

— Да, — возразила мама, — зато из нее можно вырезать заплатку. Вдруг понадобится!

— Заплатку — к чему?

— К другой сумке.

— Я лично не собираюсь носить сумки с заплатками.

И вот так мы боролись за каждую вещь, представляете? Иногда побеждала мама, иногда я. В конце концов она отправилась готовить запоздалый ужин, а я побежала на помойку, вынести то, что мне удалось отстоять. Вернувшись, я с удовольствием наложила себе на тарелку жареной картошки, но, съев кусочек, застыла в удивлении. Мороженная картошка зимой — это понятно, но летом? Однако факт остается фактом — картошка сладкая.

— Катя, — поинтересовалась мама, — мне чудится, что картошка сладкая, или в самом деле?

— Видимо, в самом деле. По крайней мере, мне тоже чудится. Где ты ее купила?

— На рынке. И пожарила на кукурузном масле. Вот оно… ох!

Я глянула на масло. Это был лимонный сироп!

— А все ты виновата! — защищалась мама. — С твоими генеральными уборками! Я, может, всю жизнь копила этот хлам, а ты хочешь, чтобы я в одночасье взяла и с ним рассталась. Такое не проходит безболезненно.

— Я хочу не только этого, — не унималась я. — Сейчас мы будем красить тебе волосы. Ты ведь давно жаловалась, что пора, да все никак не соберешься. Вот и приступим.

Не привыкшая к моей активности мама покорно согласилась. Краска у нас была закуплена давно, и к лету от седины требовалось избавляться. Я смешала нечто из тюбика и какую-то таблетку — все по инструкции. Нанесла смесь на мамину голову. Не скупясь — что называется, как для себя. И через пару часов мама стала абсолютно рыжей! Не какой-то там рыжеватой или бронзовой — рыжей, как хороший апельсин. Нет, рыжее!

— Что ты со мной сделала? — потрясенно спросила она.

— Покрасила. Наверное, я слегка переборщила. Ты как считаешь?

Мама гневно фыркнула:

— Я считаю, что в таком виде я из дома не выйду! А мне завтра на работу. Вместо меня на работу пойдешь ты. И по магазинам. А я стану затворницей, пока не отрастут новые волосы.

— Они у тебя растут медленно, — напомнила я.

— Что поделаешь. Стану затворницей до конца жизни. Стара я показываться людям с такими волосами.

И она гордо удалилась к себе. А назавтра я еще до открытия стояла у дверей парфюмерного магазина, в котором тут же приобрела черную краску. В итоге мама стала похожа на цыганку, что не привело ее в восторг, но по сравнению с предыдущим вариантом показалось приемлемым. Зато и сбросила она лет двадцать, не меньше! И, самое главное, меня эта эпопея если и не успокоила, то, по крайней мере, вернула в привычное мне за последнее время состояние умеренного беспокойства. В самом деле, что такое принципиально новое произошло? Убили Эдика, и поэтому мы сменили одного шантажиста на другого. Шило на мыло. Эдика, как и всякого человека, жалко, однако надевать по нему траур было бы странным. А Свету пока не трогают. Могло быть и хуже!

В двенадцать часов, безумно сонная, однако вполне пригодная к работе, я уже вовсю принимала экзамен, когда дверь аудитории распахнулась и вошедшая Света в гробовом молчании кинула на мой стол сверкающий нож. Нож упал как раз между мною и опрашиваемым студентом, заставив нас обоих оцепенеть. Мы с ним одинаково уставились на страшное орудие, полностью забыв о линейных операторах и их матрицах в ортонормированном базисе. Какие тут базисы, если перед тобой лежит такое!