Малколм Прайс - Аберистуит, любовь моя

И вопрос не в том, нашел он ее или нет, а в том, почему он проделал весь этот путь лишь для того, чтобы умереть? Я оглядел тихий серый пейзаж; цвета постепенно линяли. Ответ был написан на всех лицах, что встречаешь в Аберистуите. Людям не хватало смелости быть спасенными. Ни девушкам из «Мулена», которые ищут убежища именно там, где никогда его не найдут. Ни Соспану, печально улыбающемуся из-за невидимой решетки своей ванильной тюрьмы.

Одинокая фигура бежала по пляжу в направлении Борта. Крохотная фигурка отчаянно летела стрелой, словно порученное дело еще может спасти мир. Я смотрел, как она приближается: сбоку болтался школьный рюкзачок, а она бежала по пляжу, по камням и вверх по дюнам. Ее шаг вдруг замедлился на мягком песке – точка опоры рассыпалась под ногами, и воздух вокруг превратился в патоку. Но она лишь удвоила усилия, борясь с шуршащими грудами песка и презрев их попытки ей воспрепятствовать. То была Амба, и огонь веры по-прежнему ярко пылал в ней. Взобравшись на верхушку дюны, она подбежала ко мне и, рыдая навзрыд, бросилась в мои объятия:

– Он… он…

– Все о'кей.

Ее лицо было подернуто серебристой пеленой слез, и все попытки заговорить ни к чему не приводили, ибо снова ее душили слезы.

– Он… он…

– В чем дело?

– Он собирается уничтожить Аберистуит!

И при мысли об этом она взвизгнула и опять ударилась в плач.

Я залез в карман, нашел пачку салфеток и протянул ей. Глядя на пески Инисласа в глубокой тиши этой ночи, я воспринял новость о том, что кто-то собирается уничтожить Аберистуит, со странной отрешенностью. Я терпеливо дождался, пока рыдания постепенно смолкнут. Амба вытащила салфетку и высморкалась. Посмотрела на меня – ее лицо было мокрым и блестело.

– Он все уничтожит!

– Кто уничтожит?

– Лавспун.

Разразился очередной припадок плача, но сквозь слезы она проговорила:

– Ты сказал, что не знаешь, как он собирается вывести Ковчег в море?

Я кивнул.

– Это был неправильный вопрос. Он собирается вывести море к Ковчегу.

На обратном пути – осторожно, ибо весь свет уже покинул мир и тропинки в дюнах перестали существовать – мы увидели, что на горизонте загорелся костер: где-то в стороне Тре'ттола. В темноте летней ночи было что-то пугающе первобытное, что-то языческое. Мы долго всматривались в нее, наше созерцание прервало кошачье мяуканье, и резкий запах паленой шерсти прянул нам в ноздри. У наших ног стоял Джулиан – с чудовищно обожженным ухом. Весь рассказ уместился в этом резком запахе паленой кошки, и мы все поняли мгновенно. Мы пустились бегом через холмы к домику мамаши Эванс, – через трейлерный парк, через дорогу и по болоту к железнодорожной линии. Я знал, что меня там ждет. Миссис Ллантрисант опять меня перехитрила. Когда мы прибежали, вся округа полыхала знакомыми голубыми огнями. Пожарная команда поливала дом из шлангов, а какие-то дамы из Сент-Джонсской бригады «скорой помощи» утешали мамашу Эванс, которая сидела, сгорбившись под накинутым одеялом, и пила чай. В нескольких ярдах от нее высилась уродливая груда пожарища. А за нею, теснимая полицией, злобно роптала ватага угрюмых жителей деревни – они-то, несомненно, и запалили пожар. Я не знал, что им наговорила миссис Ллантрисант, – для агента с ее опытом то были семечки. Овцы не ягнятся, коровы не телятся, или молоко ни с того ни с сего скисает; любая из мириад жизненных неурядиц могла быть приписана колдовству и использована против мамаши Эванс. Пожар-то потушили, но дом, который якобы загорелся от случайной искры, было уже не спасти. Пока я оглядывал место происшествия, мамаша Эванс посмотрела на меня – слезы еще блестели у нее на щеках – и безмолвно попросила прощения. Я махнул рукой; просить прощения следовало мне; это я навлек беду. Ко мне подошли несколько человек и наставили на меня стволы ружей; я поднял руки. Из-за дома показалась фигура – дама, которая прежде выглядела скрюченной, сгорбленной старой девой, но теперь держалась прямо как штык и олицетворяла властность и целеустремленость. То была миссис Ллантрисант – ее триумф портило только обширное черное зияние в переднем челюстном протезе, от чего она стала похожа на мультяшного пирата. Кот Джулиан понесся к ней. Волна отчаяния и ярости охватила меня, когда она вынула из своей хозяйственной сумки большой балык и вручила коту.

– Проклятый Иуда! – закричал я и кинулся вперед, нацеливаясь бешено врезать ботинком по кружку Джулиановой задницы.

Кот вякнул и отпрыгнул с дороги как раз в тот момент, когда ружейный приклад вломился в мой череп. Я слегка дернулся и упал. Теряя сознание, я увидел Ирода Дженкинса и горизонтальную трещину у него на лице, которую называли улыбкой.

Глава 22

Я открыл глаза в темной комнате, лежа щекой на холодном, шершавом бетоне пола. На стене висели три полоски света из зарешеченного окна, а моя голова и ребра воспаленно пульсировали. Я снова потерял сознание. Когда я очнулся, тень от прутьев решетки стала прозрачнее: помещение наполнили первые бледные проблески рассвета. Кое-как я встал на ноги, жмурясь от резкой боли в ребрах, и проковылял к окну. Вид открывался со склона Пен-Динаса, выходящего на Гавань со стороны вокзала. Это была тюрьма Блайнплуйв. Я ощупал пальцами ребра – похоже, не сломаны, но отпинал меня кто-то как следует. Со своего наблюдательного пункта я оглядел площадь Победы между вокзалом и Музеем, и понял, что так расстроило Амбу. Бомбардировщик «ланкастер» исчез. Наконец-то – когда уже было поздно что-либо предпринимать – все стало на свои места. Вот она – та драматическая перемена курса в исследованиях Мозгли, с которой все началось. Это могло означать только одно. Нас с самого начала озадачило, как же они собираются вывести Ковчег к морю. И Амба додумалась. Это море они собирались вывести к Ковчегу. Как-никак, всем известно: для того, чтобы Ковчег поплыл, нужен потоп. И Мозгли с его самомнением Прометея собирался его обеспечить. Он хотел вновь собрать экипаж старого бомбардировщика, тех, кто бомбил Рио-Кайриог, и взорвать плотину у Нант-и-Моха.

Тюрьма оживала. С лязгом открывались и закрывались железные двери, по угрюмым коридорам эхо разносило грубые голоса; бренчали ключи; стонали люди. Амба обо всем догадалась. И для нее это оказалось непосильным бременем. Ей не нужен был ум Дая Мозгли, чтобы понять, что водяная гора, сотворит с городом после разрушения плотины. Я отослал ее на поиски Ллиноса – в слабой надежде, что у него еще осталось несколько верных полицейских. Может, они сумеют что-то предпринять. Остановить самолет или измыслить план, как вывести жителей города на возвышенность. Если они овладеют Горной железной дорогой, это, наверное, возможно. Но теперь я уже никак не мог на это повлиять. Около восьми утра дверь камеры открылась, появился поднос с хлебом и коричневой жидкостью в пластиковом стаканчике. Питье было сладким и теплым, но что это, кофе или какао, я определить не мог. Не исключено, что ни то ни другое. По кромке стаканчика шли отпечатки зубов. Вскоре после дверь отворилась вновь, и охранник сказал, что меня пришел повидать мой адвокат.

Вслед за охранником я прошел по длинному коридору вдоль вереницы зарешеченных дверей и очутился в оконечной камере – поменьше моей и с простым деревянным столом посередине. У стола сидел человечек с мальчишеским лицом. Он был одет нарядно, в отличный костюм-тройку, а его маленькие ручки в перчатках покоились на набалдашнике ротанговой трости. Из его нагрудного кармана выглядывал бледно-лиловый платочек. Увидев меня, он привстал и жестом пригласил садиться.

– Присаживайтесь, прошу вас. – Голосок у него был и тонкий и пройдошистый. – Курите? – Он вынул из кармана пачку сигарет и протянул мне. Я покачал головой, и он кинул пачку на стол. – И я не курю; гадкая привычка. Однако я понятия не имел, какой еще гостинец можно принести заключенному. У меня мало опыта по этой части.

Я ничего не сказал и только пристально посмотрел на него. Что-то было в нем неприятное, почти потустороннее – как в изображениях инопланетян, которые якобы живут в «Зоне 51».[36]

Он посмотрел на меня и слабо улыбнулся:

– Вы знаете, кто я?

– Я знаю, что вы не адвокат.

Он прыснул:

– Разумеется, мы незнакомы.

Следу меня над ухом от удара ружьем саднил и пульсировал. Но сознание прояснялось. Подозрение медленно обретало у меня в мозгу конкретную форму – подозрение, витавшее в голове уже некоторое время. У меня не было оснований догадываться, кто это, но я догадался. На самом деле это просто.

– Вы – Дай Мозгли.

Он хихикнул.

– Я полагаю, в чан на сыроварне полетела запасная шина?

– Нет. Я просто сделал взамен новую, из металлического конструктора – весьма, кстати, улучшив первоначальную модель; гибкость значительно повысилась. Стоило бы взять патент.

– А зубы?

– Тоже были подлинные – молочные. По всему видно, что за недотыка этот полицейский патологоанатом.