Андрей Евпланов - Змеюка на груди

— Ну, это все можно уладить. Девушка же едет не просто так, а погостить у знакомых, может быть даже у дальних родственников, — вставил Фима.

— У меня маленькая квартирка, но там тебе будет спокойно, — продолжала Роза Марковна, — есть холодильник и даже старенький телевизор, он часто ломается, но всегда можно обратиться к моему двоюродному брату Изе, он сейчас на пенсии, но когда-то работал телевизионным мастером. Этот Изя, чтоб вы знали, большой украинский патриот. Какие-то негодяи все время выбивали окна в его мастерской, но когда к нему пришел человек из Сохнута, и стал агитировать за Израиль, он сказал: «Если там так хорошо, как вы говорите, так может рассказать это тем жлобам, которые поколотили у меня стекла. Пусть они поедут туда греться на солнце и кушать апельсины. Тогда я спокойно смогу чинить старые телевизоры, потому что купить новые у людей нет денег. Кстати, в магазинах все очень дорого, я покупаю там только хлеб и молоко, но в двух остановках от дома есть базарчик, где, если поторговаться, можно купить куру или даже телятины.

— А что я скажу вашим родственникам?

— Что говорить, вы сами решите, хотя не думаю, чтобы они уж очень интересовались, сейчас все заняты тем, чтобы как-то свести концы с концами, но вот про что уж точно говорить не надо так это про ваши политические взгляды, зачем расстраивать людей, — посоветовала Роза Марковна.

— Скажи, что ты моя невеста, они все равно меня не знают, — добавил Фима, — приехала в Харьков лечить зубы, потому что в Москве это слишком дорого.

Итак, вопрос был в принципе решен. Осуществление плана взяла на себя сердобольная родственница, а Фиме оставалось только позаботится о том, чтобы девушка отошла от потрясения, и обрела душевное равновесие.

Когда Роза Марковна уехала на вокзал за билетом, он достал из шкафчика бутылку своего любимого кагора, и положил перед Ласточкой чистый лист бумаги.

— Я буду называть предметы, а ты говори, как это будет по-испански, — сказал Фима и приложил руку к сердцу.

— Corazon[20], — сказала Мария, и вдруг, лукаво усмехнувшись, стала хватать его за разные части тела, — nariz, oido, mejilla, boca[21]…

Она потянулась к Фиме и поцеловала его долгим, нежным поцелуем, затем обняла его за бедра и торопливо стала расстегивать его ремень:

— Pecho, culo, pierna, cono[22]…

На этом урок испанского не закончился, уже отдыхая в постели после бурной любовной сцены, Фима спросил, чтобы не казаться неблагодарным:

— А как будет «я люблю Москву»?

— Amo Moscu, — ответила Ласточка и ласково провела рукой по его груди.

— Постой, я где-то уже слышал это слово, в Испании кажется. Что значит como moscas?

— Как мухи.

— Интересно, по-испански мухи и Москва звучит почти одинаково, что вы этим хотите сказать?

— Мухи появились гораздо раньше, чем был построен твой город. В итальянском — это вообще одно слово, можете за это сбросить на них атомную бомбу.

— Постой, постой, значит, ваш резидент Москва мог оказаться просто-напросто Мухой?

— Какое это сейчас имеет значение, реально только то, что я тебя опять хочу.

— Конечно, Маша, ты права, тем более что за мое открытие все равно уже никто не заплатит.

Колокол церкви святого Себастьяна пробил семь раз, когда к пристани крошечного городка Баньера, состоящего всего из трех улиц и одной площади, причалил допотопный, но свежевыкрашенный пароход, и с него на берег сошли трое пассажиров. Один из них, судя по тому, что, несмотря на душный вечер, на нем был темный пиджак и шляпа, был чиновником, другой, не выпускавший изо рта дешевую сигару — мелким негоциантом, ну, а в третьем, в шортах и в майке, поверх которой был надет парусиновый жилет со множеством карманов, не трудно было узнать иностранца. Этим иностранцем был офицер Интерпола Клаус Кучка, прибывший в Парагвай в связи с делом об исчезновении из музея в Хофбурге золотой статуэтки Пернатого Змея.

— Где здесь гостиница? — осведомился он по-английски у «чиновника».

— На площади, напротив церкви, там же можно и ужин заказать, ответил «чиновник», вытирая вспотевшее лицо платком. — Вы американец?

— Коммерсант, интересуюсь древесиной местных пород.

— А я думал, вы инженер. Здесь собираются строить завод по производству мясных консервов.

— Местные власти?

— У местных кишка тонка, немцы, вот кто здесь всем заправляет, в окрестностях полно немецких колонистов, которые занимаются лесозаготовками и скотоводством. В этой стране немцы самые богатые люди. На них делал ставку папа Альфредо[23], ведь он сам был наполовину немцем, а наполовину мясником. Ха-ха! Папы Альфредо уже нет, но здесь он живет в каждом немецком доме, и не приведи господь вам сказать о нем плохо.

— Меня интересует исключительно коммерция.

— Это, пожалуйста, но мое дело предупредить. Здесь вообще не любят гринго за то, что они привыкли совать свой длинный нос куда не следует. Извините, что я говорю вам в глаза такие вещи, но это сущая правда.

— Спасибо, я приму к сведению.

«Чиновник» снял шляпу и откланялся, а Клаус вверх по неосвещенной улочке туда, откуда доносилось нестройное мужское пение и звуки гитары. Вскоре он вышел на площадь, освещенную двумя подслеповатыми фанарями. Тут было относительно людно. Под тростниковым навесом сидели люди в черных шляпах. Один из них играл на гитаре и пел. Он был самый трезвый. Другие врубались только тогда, когда доходило до припева. Видимо, это были пастухи-гаучо — к столбам навеса были привязаны лошади. Но виду у этих людей был далеко не молодецкий, просто опившиеся бродяги.

У церкви стояла группка прилично одетых мужчин и женщин индейского типа. Свою испанскую речь они щедро сдабривали неблагозвучной тарабарщиной.

«Гуарани, — припомнил Клаус статью в справочнике, которую прочитал накануне отъезда в Парагвай, — второй государственный язык страны. Денежная единица тоже называется гуарани». Он так и не обменял в аэропорту Асунсьона свои доллары на местную валюту.

Возле дома напротив церкви сидели на ящиках узкоглазые женщины в фетровых котелках и молча слушали, что им говорит молодой негр.

— Это гостиница, — спросил Клаус негра по-английски, ему казалось, что все негры понимают по-английски, но этот видимо не относился к их числу. Он испуганно шарахнулся от австрийца и замолчал.

— А, щоб тоби повылазыло, — в сердцах выругался Клаус и дернул за ручку двери.

Да, это была гостиница, точнее постоялый двор. За конторкой под портретом лысого человека в парадном военном мундире с орденами, видимо президента, сидела довольно приятная раскосая девушка и от нечего делать чесала карандашом за ухом.

— Мне нужен номер с полным пансионом на двое суток, — сказал Клаус по-английски.

— Si, senor, — очень громко ответила красотка, почти выкрикнула, и, сорвавшись с места, куда-то убежала, оставив Кучку у конторки.

Но вскоре она вернулась с человеком, который походил на того, с портрета, только вместо мундира на нем была мятая рубаха цвета хаки с темными от пота подмышками. Скорей всего это был хозяин гостиницы. Он хмурился, и что-то лопотал по-испански.

— Швайне рае, — тихо выругался Клаус.

— Не расстраивайтесь, — сказал вдруг хозяин на чистом баварском диалекте и расплылся в улыбке, — здесь все говорят на вашем родном языке. Вы из Германии?

— Я из Австрии, — нехотя сознался Клаус.

— Это одно и то же, — заключил хозяин и достал из-под конторки толстую потрепанную тетрадь. — Вы надолго в наши места?

— Мне нужен номер с кондиционером и полным пансионом на двое суток.

— Сразу видно, что вы у нас никогда не бывали, в нашем городе нет ни одного кондиционера, зато есть вентилятор и сетка от москитов. А насчет пансиона это само собой — у нас тут нет ни кафе, ни ресторана, где можно было бы съесть приличный шницель и запить кружкой хорошего немецкого пива. Пойдемте, я провожу вас в номер.

Они прошли внутренний дворик, засаженный олеандрами и какими-то еще цветами, от которых исходил приторный запах, на другую сторону дома, и вошли в комнатку, где кроме железной кровати и тумбочки не было никакой мебели. Вентилятор не работал.

— Располагайтесь, через полчаса Ракель позовет вас на ужин. Если что-нибудь понадобиться, спросите Отто, то есть меня. Рад быть вам полезным.

На ужин подали рис, тушеные баклажаны и мясное рагу. Все это было хорошо сдобрено перцем и пряными травами, так что кружка холодного пива пришлась как нельзя кстати.

После ужина Клаус пошел в церковь. Служба уже закончилось, и прихожане разошлись. Только несколько женщин ждали своей очереди на исповедь. Клаус сел на скамью напротив алтаря и стал рассматривать иконы. По большей части они изображали события, описанные в ветхом завете. Одна особенно заинтересовала Клауса, на ней почему-то пеший Георгий-Победоносец копьем поражал в глаз Змея. У чудовища были крылья и чешуя наподобие перьев.