Дворцовый переполох - Риз Боуэн

Поднялся ветер. Я плотнее запахнула пальто и ускорила шаг, мечтая о чашке горячего чая. Нет, пожалуй, лучше бренди, чтобы успокоить нервы. Ну и утро выдалось, нечего сказать! Я открыла дверь Раннох-хауса и остановилась посреди вестибюля, выложенного мрамором.

— Бинки! — позвала я громко. — Ты дома? Мне срочно нужен стаканчик бренди! У тебя есть ключ от шкафчика со спиртным?

Ответа не последовало. Дом был пуст — и эта пустота навалилась на меня всей тяжестью. Раннох-хаус всегда был неуютным, но тогда там стоял просто-таки ледяной холод. Дрожа, я поднялась наверх, чтобы переодеться. Проходя мимо ванной на втором этаже, я вдруг услышала громкое «кап-кап-кап». А потом увидела, что из-под двери ванной течет струйка воды.

Нет, в самом деле, Бинки просто безнадежен, подумала я. Наверное, решил все-таки напустить ванну и забыл как следует закрыть кран. Я распахнула дверь — и застыла как вкопанная с открытым ртом. Ванна была полна до краев. В ней кто-то лежал. На миг мне показалось, что это Бинки.

— Ой, извини, — пробормотала я и отвела взгляд, потом посмотрела туда еще раз.

В ванной неподвижно лежал полностью одетый мужчина — с головой в воде. Широко распахнутые глаза смотрели в потолок. Более того, я его узнала. Это был Гастон де Мовиль.

ГЛАВА 12

Раннох-хаус

Пятница, 29 апреля 1932 года

Я видела покойника впервые в жизни и потому уставилась на него как завороженная. Нет, ну не мог же он в самом деле умереть, сказала я себе. Наверное, это какая-то скверная шутка во французском духе, или он пытается меня напугать. Или уснул. Но глаза у француза были открыты и безучастно смотрели в потолок. Я потянула за носок черного замшевого штиблета, торчавший из воды. Гастон колыхнулся, вода плюхнула на пол, но выражение неподвижного лица не изменилось. Тут, наконец, я признала то, в чем уже не было сомнений.

У меня в ванной лежал труп Гастона де Мовиля.

Я похолодела от ужаса. Бинки был дома, когда я уходила. А вдруг какой-то сумасшедший убил и моего брата?

С пронзительным криком «Бинки!» я выбежала из ванной.

— Бинки, ты живой?

Я обыскала его спальню, кабинет, гостиную. Но брата нигде не было. Меня охватила настоящая паника. Я представила себе, что тело Бинки спрятано где-то под мебельными чехлами, и забегала из комнаты в комнату, срывая чехлы, заглядывая в шкафы и под кровати. Я даже спустилась в комнаты прислуги и поискала там. Бинки не было нигде, даже в угольном подвале. Я вернулась в его спальню и ахнула: одежда брата тоже исчезла. В сердце мне закралось ужасное подозрение. Я вспомнила, как Бинки отважно заявил, что вызовет де Мовиля на дуэль. Может быть, это он убил де Мовиля? Я отчаянно затрясла головой. Бинки воспитали как человека чести. Да, о дуэли он заикался, но именно о дуэли. Я живо представила себе честный поединок и какое-нибудь «пусть победит сильнейший», хотя вряд ли Бинки мог оказаться сильнейшим в каком бы то ни было сражении. Но утопить человека в ванне? Даже если бы у брата и хватило сил удержать под водой такого корпулентного противника, как Мовиль — к тому же достаточно долго, чтобы тот захлебнулся, — Бинки никогда не опустится до подобного бесчестного поступка даже по отношению к злейшему врагу.

Я вернулась в ванну, в глубине души надеясь, что тело исчезло. Но нет, труп по-прежнему лежал в ванне — глаза в потолок, черное пальто колышется в воде. Я понятия не имела, как быть дальше, но тут меня осенило: отцовская долговая расписка! Что, если Гастон носил ее при себе? Преодолевая отвращение, я обшарила его карманы и нашла размокший конверт. Вот так удача!

В конверте была она. Я разорвала расписку в клочья и спустила в унитаз. Конечно, меня тут же стали мучить угрызения совести, но было уже поздно — сделанного не воротишь. По крайней мере, когда явится полиция, то не найдет никаких отягчающих улик.

Я забегала взад-вперед по лестничной площадке, пытаясь собраться с мыслями. Да, надо было вызвать полицию, но я медлила и колебалась. Заклятый враг нашей семьи лежал мертвый в ванне, и любой полицейский резонно заключил бы, что Гастона убил один из нас, — или Бинки, или я. Вряд ли мне удастся убедить полицию, что этот тип не нашел во всем Лондоне более подходящего местечка для самоубийства, чем наша ванная.

Но ведь я уничтожила отягчающую улику, так? Значит, никто, кроме нас с братом, не узнает, что де Мовиль был нам злейшим врагом? Ах, черт, черт, черт! Конечно, нашим адвокатам все известно. У них даже есть копия расписки. И вряд ли мне удастся выпросить у них эту бумагу или уговорить ее уничтожить, — пусть они и хранили верность нашей семье добрых двести лет. Да и когда весть о смерти де Мовиля выплывет наружу, вряд ли мне удастся уговорить поверенных молчать обо всей этой истории с распиской.

Я снова заглянула в ванную. В голове у меня крутились самые несуразные мысли. Может, мы с Бинки сумеем вытащить труп и бросить его в Темзу так, чтобы никто не заметил? Если утопленника потом и найдут, ведь не определят же, где именно он утонул. Но задача представлялась невыполнимой: во-первых, де Мовиль наверняка тяжеленный, во-вторых, у нас с Бинки нет верных слуг и нет автомобиля или экипажа. Не представляю себе, как мы с ним берем такси, пристраиваем труп между нами, а таксисту говорим: «Голубчик, на набережную Темзы, да выберите самый пустынный и безлюдный уголок». А если даже нам удалось бы выполнить эту задачу, мы посрамили бы поколения и поколения храбрых шотландских предков, чьим девизом было «Честь превыше жизни». Насчет ганноверских предков у меня были сомнения. Подозреваю, при желании они могли повести себя и бесчестно.

От размышлений меня оторвал звонок в дверь. Я подскочила чуть ли не до потолка. Открыть? Что, если это Бинки — с него станется забыть ключ. Кто бы ни звонил, этот кто-то наверняка вернется, если я не отопру сейчас. Так что от посетителя надо избавиться. Избавиться… Меня передернуло. Ну и выражения крутятся в голове! Не самые лучшие, учитывая обстоятельства. Я спустилась в вестибюль и уже готова была открыть дверь, как вдруг сообразила, что на мне до сих пор униформа горничной. Тогда я схватила с вешалки пальто и поспешно надела его, поплотнее запахнувшись. И только тогда открыла дверь.

— Добрый