Кирил Бонфильоли - Эндшпиль Маккабрея

— Не могу знать, — невозмутимо ответила дама.

Тема была явно закрыта. Безмолвие растянулось за тот рубеж, на котором я бы осмелился его нарушить. Цель жизни этой дамы, по всей видимости, сводилась к тому, чтобы я ни за что не почувствовал себя комфортно, и она пребывала в отличной форме, будто в самый разгар сезона. «Si extraordinairement distinguee, — как говаривал Малларме, — quand je lui dis bonjour, je me fais toujours 1'effet de lui dire «merde». [138]

Я снова перевел взор на статуи. Там имелась отличная копия Венеры Каллипиги, [139] на чьих прохладных мраморных ягодицах взор мой задержался с благодарностью. Решившись больше не суетиться, я настолько в этом преуспел, что мои натертые солнцем веки начали никнуть сами собой.

— Вас мучает жажда? — спросила вдруг древняя дама.

— Э? О, ну, э-э...

— Тогда почему вы не позвоните служанке?

Ей, суке старой, чертовски хорошо было известно, почему я не звоню служанке. Но в конечном итоге я позвонил, и возникла статная девка в одной из таких блузочек — ну, знаете, на шнурочке, на вытяжном тросе — с высоким стаканом чего-то вкусного.

Прежде чем сделать первый глоток, я вежливо склонился к графине. Это тоже оказалось ошибкой — она одарила меня взором василиска, будто я произнес: «Вздрогнем, дорогуша».

Тут мне пришло в голову назваться, и я назвался; это породило локальную оттепель. Явно это следовало сделать раньше.

— Я теща мистера Крампфа, — ни с того ни с сего сказала она, и безжизненный голос вкупе с бесстрастным лицом лучше прочего передали все ее презрение к людям, носящим фамилию Крампф. Да вообще-то и к тем, кто носит фамилию Маккабрей.

— Вот как, — произнес я лишь с легким намеком на вежливый скептицизм в голосе.

Какое-то время ничего не происходило, помимо того, что я опорожнил высокий стакан чего-то вкусного и собрал в кулак все свое мужество, чтобы позвонить и попросить добавки. Старуха уже записала меня в отребье человечества; с таким же успехом может считать меня пьянчугой.

Позднее в патио прокрался босоногий пеон и побурчал ей что-то на грубом испанском, после чего укрался куда-то снова. Через некоторое время старуха произнесла:

— Уже вернулась моя дочь и желает вас видеть, — и беспрекословно прикрыла пергаментные веки. Меня выставили. Покидая патио, я отчетливо услышал ее голос: — У вас будет время совокупиться с ней разок до ужина, если не будете тянуть резину. — Я замер, точно в спину мне выстрелили. Ч. Маккабрей нечасто не способен найти нужные слова, но в тот момент слов-таки не нашлось. Не открывая глаз, старуха продолжала: — Ее муж не будет возражать, ему плевать на это занятие.

Яснее не стало. Я оставил ее последнюю реплику колыхаться в воздухе, а сам уполз прочь. При входе в дом меня аккуратно перехватила служанка и провела в небольшой покой на первом этаже, весь затканный гобеленами. Я утоп в великолепнейшей софе, что себе только можно вообразить, и попробовал разобраться: то ли у меня солнечный удар, то ли старуха тут — фамильная безумица.

Вас не удивит, мой проницательный читатель, что, когда гобелены раздвинулись, в комнату вступила та самая дева, которую я уже лицезрел верхом на жеребце. Я же, однако, сильно удивился, ибо когда мы с миссис Крампф в последний раз встречались — в Лондоне двумя годами ранее, — она была отвратительной старой кошелкой в рыжем парике и весила стоунов шестнадцать. [140] Никто не предупредил меня, что существует модель поновее.

Вернув на место глаза, вылезшие из орбит, будто колышки для шляп в часовне, я начал было подниматься на ноги, но вышла полная чепуха: ноги у меня, знаете ли, коротковаты, а софа была глубока. Наконец выпрямившись — и довольно-таки разозлившись, — я увидел, что на лице у девушки — такая гримаса, кою иначе как Издевательской Усмешкой и не назовешь. Легко было вообразить у нее в Жемчужных Зубах алую, алую розу.

— Если назовете меня «амиго», — рявкнул я, — я заору.

Девушка воздела бровь, оформленную как чайкино крыло, и улыбка покинула ее лицо.

— Но у меня и не было намерения так... э-э... дерзить,мистер Маккабрей, да и попугайничать за этими мексиканскими дикарями я не желаю. Наряд pistolero valiente [141] — причуда моего чокнутого супруга... — она изумительно брезгливо вправляла в свою речь американские словечки, — ...а пистолеты как-то связаны с комплексом кастрации: мне совершенно не хочется этого понимать, и меня не интересуют ни доктор Фройд, [142] ни его грязный умишко.

Я уже определил ее — венская еврейка. Они самые прелестные женщины в мире и самые умные. Я подтянулся.

— Простите меня, — сказал я. — Прошу вас — давайте начнем заново. Моя фамилия Маккабрей. — Я щелкнул каблуками и склонился над ее рукой; у нее были длинные и красивые пальцы, свойственные ее расе, — и твердые, как гвозди.

— Меня зовут Иоанна. Мою фамилию в замужестве вы знаете. — У меня сложилось впечатление, что она старается произносить ее как можно реже. Жестом девушка снова усадила меня на софу — все жесты ее были прекрасны, — а сама встала рядом, слегка расставив ноги. Глядеть на нее из глубин этого проклятого дивана было неловко; опустив взгляд, я понял, что смотрю на ее затянутую в джинсы промежность в каких-то четырнадцати дюймах от моего носа. (Четырнадцать я использую в борхесовском смысле, разумеется.) [143]

— Красивые у вас пистолеты, — в отчаянии вымолвил я.

Иоанна как-то поразительно быстро и запутанно взмахнула правой рукой — и словно бы в тот же миг рукоять от Тиффани оказалась в шести дюймах от моего носа. Я с почтением принял оружие — послушайте, но в драгунском «кольте» больше фута длины и весит он больше четырех фунтов: если вы никогда не держали его в руках, вы даже понять не способны, какая сила и умение нужны для того, чтобы эдак небрежно его выхватывать. Эта юная женщина устрашала.

Но пистолет и впрямь был прекрасен. Я крутнул цилиндр — все гнезда заряжены, а один боек на взводе, как полагается. Вокруг — много прекрасной гравировки, и я поразился, заметив инициалы «Дж. С. М.».

— Но ведь не мог же он и впрямь принадлежать Джону Синглтону Мосби? [144] — спросил я, исполняясь благоговейного ужаса.

— По-моему, так его и звали. Кавалерийский мародер или что-то вроде. Мой супруг никогда не устает рассказывать, сколько он за них заплатил — для меня. Я забыла, но, по-моему, как-то уж очень много.

— Да-а, — проблеял я. Алчность тыкала меня ножом изнутри. — Но разве они не слишком велики для дамы? То есть управляетесь вы с ними превосходно, но я бы решил, что вам больше подойдет нечто вроде «кольта-молнии» или модели «уэллс-фарго»...

Она взяла у меня пистолет, проверила курок и так же молниеносно определила оружие в кобуру.

— Мой супруг настаивает на больших, — равнодушно промолвила она. — У него то ли комплекс кастрации, то ли неполноценность органа, то ли еще какая-то мерзость. Но вы, должно быть, подыхаете от жажды: супруг говорил, что вас часто мучает жажда. Я сейчас принесу вам выпить. — И с этими словами она меня покинула. Я сам начал чувствовать себя кастратом.

Минуты через две она вернулась, переодевшись в минимальнейшее хлопковое платьице. За нею следовал груженный напитками пеон. Манера у нее изменилась тоже — Иоанна опустилась на софу рядом со мной, дружелюбно улыбаясь. Не просто рядом — близко.Я вроде как бы даже несколько отодвинулся. Съежился, я бы даже сказал. Она с любопытством глянула на меня, затем хихикнула.

— Понимаю. С вами разговаривала моя мамочка. С тех пор, как она застала меня в семнадцать без всего под платьем, она убеждена, что я — кобыла в течке. Это неправда. — Иоанна смешивала мне большой и крепкий напиток — пеон к тому времени был отправлен восвояси. — С другой стороны, — продолжала она, с ослепительной улыбкой вручая мне стакан, — у меня необъяснимая страсть к мужчинам вашего возраста и телосложения. — Я жеманно улыбнулся, давая понять, что шутку оценил — а то и не шутку, а мягкую насмешку.

— Хе хи, — произнес я. После чего: — А вы не выпьете?

— Я никогда не пью алкоголь. Мне не нравится притуплять чувства.

— Батюшки, — болботнул я, — как вам, должно быть, ужасно. Не пить, в смысле. То есть, вообразите: просыпаетесь утром, зная, что за весь день вам лучше не станет.

— Но мне очень мило весь день — и каждый день. Пощупайте. — Тут я пролил довольно много из своего стакана. — Нет, в самом деле, — продолжала она, — потрогайте.

Я робко ткнул пальцем в золотое округлое плечико.

— Не здесь, глупый, — тут! — Она щелкнула пуговичкой, и на свет божий явились две самые красивые груди на свете — вполне себе голенькие, твердые, изобильно снабженные сосками. При всей своей куртуазности, поистине я не нашел в себе силы отказаться и не схватить одну — рука моя приняла решение за меня.