Все красное или преступления в Аллероде - Хмелевская Иоанна

У меня были свои соображения на сей счет, которыми я не замедлила поделиться:

– Он себе ничего не воображает, он просто ждет, когда же наконец преступник тебя убьет, и он, следователь, наконец узнает, почему он, преступник, так к этому стремился. Сделает еще один обыск, найдет письмо от Эдика и все станет ясно.

– Но он же не знает о существовании письма, – неуверенно возразила Алиция. – Или ему сказал кто-нибудь из вас? Потому что я не говорила.

– Вряд ли сказал, ведь он не спрашивал. Даже странно: столько людей знает о письме, а никто не проговорился.

– Столько людей? А кто же еще знает, кроме нас?

– Как кто? Да все, кто тогда находился на террасе. Ты громко сказала, что не успела прочесть письмо, так как оно куда-то задевалось. А если кто прятался в саду, тоже мог слышать.

– Мне кажется, я тогда этого не говорила. А какие у тебя основания считать, что кто-то еще знает? И кто конкретно?

– Анита, например. Сегодня конкретно интересовалась, не нашла ли ты его.

– Анита знает, а полиция не знает… Эва тоже знает?

– Понятия не имею. Наверное, знает.

– А ну-ка, я ее сейчас сама спрошу.

Разбуженная среди ночи, Эва решительно опровергла наши инсинуации, заявив, что ни о каком письме не слышала, сейчас слышит от нас первый раз, а если кто при ней и упоминал о нем – не обратила внимания. Естественно, ей очень захотелось узнать, что за письмо такое. Клятвенно обещав не открывать тайну полиции, она с большим интересом выслушала рассказ Алиции о письме, узнала о связанных с ним надеждах раскрыть преступления в нашем доме и принялась горячо уговаривать Алицию приложить все силы к его розыску, не успокаиваться, пока не найдет.

– Эва не знает, – закончив разговор, задумчиво протянула Алиция, нахмурив брови. – Анита знает. Откуда? Подозрительно это.

Я тоже задумалась. Затем попыталась выстроить ряд логических умозаключений:

– Убийца о письме знает. И пытается прикончить тебя, пока ты не нашла письмо. Очень жаль, но подозрительной мне кажется скорее Эва. Убийца не должен признаваться, что знает о письме. Наоборот, он должен делать вид, якобы его это обстоятельство совсем не тревожит, ему до лампочки, есть письмо, нет ли его. Он, убийца, ничего общего с письмом не имеет. А Анита сама прямо спросила меня…

– Тогда зачем Эва так горячо уговаривала меня его искать?

– Да просто ей хотелось спать и надо было поскорее отвязаться от тебя. Все нормальные люди в это время спят, уже полдвенадцатого. Ну и для того, чтобы сбить нас с толку. Со сна, не сообразив как следует, сказала, что не знает, потом спохватилась и, желая исправить свою ошибку, стала тебя уговаривать искать его. Может быть и другая версия. Преступник – Рой. Он признался жене, вот она и покрывает его.

Честно говоря, я не очень верила в свои логические умозаключения, но мне самой жутко хотелось спать и я не очень продумывала свои упомянутые выше версии. Кого-то же ведь надо было подозревать, а Эва была ничуть не хуже других из числа подозреваемых. И даже лучше – красивее.

Полная неясность в этом пункте и убежденность во вздорности собственных подозрений продержались до пятницы, то есть два дня. Это были дни блаженного покоя, и мы постепенно приходили в себя. Я сгребла все сучья в садике и разожгла грандиозный костер, чуть не спалив весь Аллерод. Павел сровнял с землей центральный курган, работая, как каторжник, в надежде докопаться до подопытного животного. До самого животного он так и не докопался, обнаружив лишь бесспорные следы его наличия. Вытерев пот со лба, он решил заняться большим курганом. Уж там-то животное обязательно будет!

А в пятницу утром позвонила Эва и стала уговаривать нас пойти с ней на выставку современного скандинавского искусства, которая открывалась вечером. Ей там надо быть обязательно, а это очень грустно, когда ты одна-одинешенька и кругом ни одной близкой польской души. И мы обязательно должны пойти, если не ради искусства, то хотя бы ради нее, Эвы. Алиция с Зосей наотрез отказались культурно расти, Павел еле таскал ноги после земляных работ, так что с Эвой пошла я одна.

Выставка меня потрясла. Я рассматривала развешанные по стенам картины, и во мне крепло убеждение, что художники создавали их по уикэндам, когда магазины закрыты, ничего не купишь, а у них как раз кончились все краски, и остались лишь бурая, черная и свекольная. Вот они и пользовались ими, достигая потрясающих эффектов. Один из пейзажей я бы, пожалуй, даже купила – подавлять избыток веселости, когда этого требуют обстоятельства.

Наконец мы закончили осмотр выставки. Эва в своем восхитительно ярком туалете, выгодно контрастировавшая с общим колоритом выставки, могла считать официальный долг выполненным, но не спешила уходить.

Я встревожилась:

– Ты хочешь еще что-то посмотреть? С меня вполне достаточно. Боюсь, теперь все это будет сниться по ночам. Только этого не хватало!

Эва поняла меня:

– Еще бы! Ведь вы там в Аллероде вытворяете просто ужас что такое! Да, конечно, идем, вот только я еще взгляну на одну вещь. Я просто обязана. Ведь она так ОМЕРЗИТЕЛЬНА!

И Эва затащила меня в угол к картине, представляющей неизвестно что. Мне лично ЭТО по-казалось похожим на тарелку, доверху наполненную полуразложившимися внутренностями. Эва не отрывала глаз от картины, с каким-то самозабвенным отвращением впитывая ее трупную эманацию. Мне еще не приходилось видеть, чтобы кто-то так рвался наслаждаться МЕРЗОСТЬЮ. С опаской глядя на Эву, я спросила:

– И долго ты еще обязана на нее смотреть?

– Нет, – ответила Эва. – Довольно, пожалуй. Не правда ли, на редкость мерзко? Зато теперь все остальное покажется просто прелестным.

Она отвернулась от картины и, взяв меня за руку, потянула к выходу. Внезапно я почувствовала, как она вся напряглась и, по инерции сделав еще несколько шагов, буквально вросла в пол. На лице ее выразились сначала замешательство, потом страх. Я проследила за ее взглядом.

Лавируя между посетителями выставки, к нам пробирался высокий черноволосый необыкновенно красивый мужчина, одетый несколько вызывающе, но тем не менее со своеобразной элегантностью – темный костюм, светлый галстук и ярко-красная рубашка. И хотя я лично не люблю мужчин такого типа, но тут вынуждена была признать – он из тех, кто не может не нравиться женщинам. Только не мне.

Когда красавцу оставался до нас уже какой-то метр, Эва вдруг ожила и, глядя сквозь красавца ледяным невидящим взглядом, устремилась к выходу, таща меня за собой.

– В вашем доме и в самом деле творятся жуткие вещи, – лихорадочно трещала она. – Неужели вы никак не можете положить этому конец? Столько жертв… На каждом шагу трупы…

Ясное дело, она говорила первое, что приходило в голову, лишь бы что-то сказать, лишь бы отвлечь мое внимание от происходящего. Красавец остался стоять столбом, а его красивое лицо выражало полнейшее недоумение. Недоумение постепенно вытеснилось мрачной угрюмостью, он круто повернулся и удалился.

Продолжая болтать всякую чепуху, Эва попыталась привлечь мое внимание к барельефам, украшавшим стены парадной лестницы. Я видела, какого труда ей стоило не смотреть вверх, где остался черный тип в красной рубашке.

Потрясенная встречей с ним, я молчала, пока не спохватилась, что мое молчание становится подозрительным. Надо срочно что-то сказать.

– Это ужасно! – вырвалось у меня. И в самом деле, меня ужаснула несомненная связь Эвы с преступным типом в красной рубашке.

– Да ты что? – возразила удивленная Эва. – Как раз эти барельефы – самое лучшее на выставке. Какой дурак развесил их на лестнице, а ту мазню – в залах? Где логика?

В свое оправдание могу сказать, что на барельефы я и не взглянула, охаяла их, можно сказать, не глядя. Пришлось срочно выдумать, будто я вообще не выношу барельефы, ну, испытываю к ним чисто личную, субъективную неприязнь.

Эве было все равно, и она тут же признала мое право на субъективную неприязнь. Мы с ней вышли на Нюхэвен и молча дошли до Конгенс Нюторв.