Елена Кассирова - Кремлевский фантомас

– Костья, как ваш бабушка? – спросил Джозеф, смутившись от Костиного долгого взгляда.

– Спасибо, лучше: спит.

– Это есть прекрасно.

В хозяева, конечно, рвутся везде. Но, Боже, неужели европейцу нужен титул хозяина Кремля?

Был бы Роджерс французом, может, и рвался бы. Французы наглодались в 812-ом кремлевских ворон, облизнулись на имущество Оружейки. Им до сих пор хочется взять реванш.

Джозеф – англичанин. С другой стороны, Англия всегда была самой коварной нашей союзницей. Всегда она подкладывала нам свинью.

И все же русский есть русский. Иванов и Потехин – вот о ком надо задуматься.

Леонид Иванович вошел к Косте только что. Маняша ухаживала за ним, накладывала еду на тарелку, он со сладкой улыбкой засмотрелся.

Маняша, кстати, похорошела. Она впервые скрутила вялую косицу в гордый женский пучок и кокетливо его оплела подаренной костей красной косыночкой.

Иванов, как Гайдар, пухлый. Леонид Иванович – сладкоежка. Он ест третий кусок «Захера». За этот месяц он еще округлился. Глаза за очками черные и таинственные.

Потехин сидит, как аршин проглотил, и почти не ест. Изредка пожует горошинку, кукурузное зернышко, еще какую-то незримую крошку.

Он жилист, жёсток до некрасивости. Он как бы оро­говел. Лицо рябовато от давнопрошедших подростковых авитаминозных фурункулов. Рябинки должны бы оживить лицо. Но нет, наоборот, мертвят.

Возможно, Потехин с Ивановым невиновны. Политика и власть им не нужны. У них и без того есть дело.

Потехин стремится в законный бизнес, а Иванов и вовсе – интеллигент, в бизнес он пришел из завлабов.

Но Костя подозревал обоих, потому что понимал их.

Да, они добились своего. Но настоящие престиж и самоуважение – тайные, а не явные. И Касаткин представлял, как любуются они дома втихаря на Гау и панагии.

Разговор стал сладкий. Тамара к тому же всем поддакивала. Леонид рассказывал, как проиграл позавчера в Монте-Карло кучу денег и приобрел вчера, проезжая по Окружной, – трехэтажный средневековый замок прямо у шоссе: любовница из машины увидела, захотела владеть, остановились, вышли, пошли в дом, тут же и купили.

Он? Или хватит ему для счастья того, о чем рассказывает?

– Этого мало, – услышал Костя, потерявший нить разговора.

– Один мой человечек, – продолжал Потехин, – дать на лапу не захотел, нанял лучшего адвоката, чтоб получить условно, а сел на семь лет.

Или не он?

Или всё же запретный плод слаще?

Слаще или нет, надо смотреть на реальность.

Звякнул звонок, кратко-настороженный, но резко-злой.

Ввалился незваный Бодайбо с веником гвоздик и опять с «Реми Мартеном».

– Желаю те, Мария Махдалина, мужика хорошего.

Маняша мужественно расцеловалась с Бодайбо трижды.

Октябрь сел за стол. От Бодайбо веяло корявой силой. Никого, впрочем, он не впечатлял. Смотрелся он жалко в новом спортивном, хоть и дорогом, костюме рядом с пышной Барабановой.

Беседа заглохла. Заговорил Октябрь. Он стал проклинать дочубайсовских грабителей народного добра. Дескать, прихватизировали коммуняки, а рыжий отвечай.

– Ну, ничего, – шипел Октябрь, – с ворами жить – по-волчьи выть. Надо действовать их же методами.

– А то натравили народ на умных людей.

Старухи заворчали.

Но слово «народ» – транквилизатор.

– Пра-а-льно, – продолжал он, пьянея, – Иуду распинать неинтересно. Интересно – Спасителя. Иванов с Потехиным отошли на кухню.

– Ох, Октяб Георгич, Октяб Георгич, уж этот ваш Чубайс, – заученно сказали старушки.

Провинциальная Октябрева принципиальность скоро разогнала собрание. Расходились, правда, вяло, незаметно. Рассасывались.

Вышел, покачиваясь, Бодайбо, унося свой «Реми Мартен».

Последними Костя проводил Лиду с Маняшей. Маняша обернулась в дверях благодарно. Она поправила свой пучок с красной банданой и вдруг радостно и нежно посмотрела на Касаткина.

Костя обхватил Маняшу, не за талию, а чуть повыше. Красный пучок отъехал вбок.

– Маняша, ты где? – строго крикнула Лидия, вызвав лифт.

Маняша шагнула к матери. Двери лифта раскрылись.

– Костенька, спасибо! – сказала Лидия Михайловна. Двери лифта сомкнулись.

Костя закрыл дверь.

И вдруг раздался чудовищный грохот.

Проснувшаяся и вставшая в уборную бабушка покачнулась, ухватилась за шкафчик и рухнула вместе с ним.

Костя, похолодев, прибежал.

Мягкая старушонка ничего себе не сломала. Костя доволок ее до кровати, уложил, поднял шкафчик и принялся укладывать назад старушечье барахло.

От отвращения он не рассматривал, рассовывал всё как попало.

С занюханной обувной коробки с надписью «Ганц Элеганц» неизвестных годов съехала крышка, и внутри в газетном клочке блеснуло.

Костя двумя пальцами вынул и развернул. Это был знаменитый брильянтовый пернач из Оружейки. На конской короне, в центре, блестел, как красный спекшийся плевок, рубин. С одной стороны на ушке диадемы висела цепочка, с другой – подобие плоской остроконечной шпильки – видимо, так, шпилькой сквозь уши, пернач на лошадиной голове два века назад крепился турками.

28

КАСАТКИН В ЗАСАДЕ

Утром Касаткин позвонил следователям.

Соловьев с Семеновым и их эксперт-криминалист приехали, пернач завернули в полиэтиленовый мешок, в другой – найденные в той же коробке шесть брильянтовых колец, браслет и панагию «Тайная Вечеря» с хризолитовой камеей из лубянского магазина «Пещера Али-Бабы».

Соловьев остался с Касаткиным на беседу. Костя сидел, выпучив глаза. Он до сих пор не мог опомниться.

– Там помойка, – сказал Костя. – Бабка раз в сто лет открывала, чтоб всунуть дрянь, и закрывала. Туда без противогаза не заглянешь. Фантомас не дурак. Надежней тайника не найти.

Народу в его квартиру приходило много. К Клавдии Петровне заглядывали все. Бабушка почти всегда в полудреме. К шкафчику доступ открыт.

Соловьев попытался поговорить с бабушкой.

Бабушка наяву не видела никого.

– А кто вам, Клавдия Петровна, снился? – вкрадчиво спросил Соловьев.

Клавдия Петровна отвечала неразборчиво, Касаткин переводил.

Снились ей мыши.

Вскоре сообщили о результатах экспертизы. Отпечатки пальцев на вещах были только Костины.

Драгоценности привезли Касаткину обратно. Оба опера. Смотрели и говорили они, однако, вполне буднично.

– Я не крал! – сказал Костя, но оперы даже не улыбнулись.

Без лишних слов они дали Касаткину инструкции.

Косте велели держать брильянты там, где они лежали: в коробке в шкафчике на нижней полке. Разумеется, это был не подарок.

Касаткин понимающе кивнул.

Милицейское решение было правильным.

Допустим, Яйцеголовый боится обыска. Он остерегся держать краденое у себя и временно спрятал у Касаткина. Шумиха утихнет. Яйцеголовый явится за своим добром – перепрятать или реализовать.

Касаткина просили жить, как жил, но не оставлять надолго квартиры.

Техник поставил небольшой жучок-сигнал в прихожей.

И Касаткин стал «жить, как жил».

В Москве тоже все угомонилось. Люди устали от бесплодных сенсаций и затихли на дачах.

Костя пожалел, что взял отпуск.

Замечательно, конечно, что Касаткин реально участвовал теперь в расследовании. Но он жаждал действовать, а приходилось отдыхать.

Костя скучал по людям. Он радовался, когда Глеб, Паша и Виктория Петровна звонили, и болтал с ними по полдня, так что сами они не рады были, что позвонили. Даже ненасытная телефонщица Виктория стала свертывать разговор, чего не случалось прежде.

Серебряная «Субару» стояла во дворе в ряду с другими.

Костя решил не делать из спонсорского подарка истории. Подумаешь, машина.

Прошел месяц с ограбления Оружейки.

Касаткин ждал.

Заниматься ничем путным и умственным он уже не мог.

По Кате он безумно соскучился. Рядом была Маняша. Она смотрела на него, уже не скрывая нежности, и эта нежность – единственное, что радовало его.

В ожидании прошли выходные и начало новой недели.

Все было однообразно. Приходили соседи – Блевицкий, Джо, Леонид. Приходили они без видимых причин, словно чуяли, что Костя мается.

Костя нарочно оставлял их на некоторое время одних, выходя то на балкон, то на площадку. После их ухода он бегал к бабушке в комнату, лез смотреть в вонючий шкафчик. Сокровища – на месте.

В среду 17 августа был юбилей: исполнился месяц, как Фантомас украл пернач и заставил Касаткина написать «Хозяина Кремля». Юбилей Касаткинских позора и славы.

Утром Касаткин сел в «Субару» и поехал к Кате на службу. От нетерпения он даже не стал красиво ждать у входа в машине. В крутой черной куртке «Рибок» и с ключами на пальце Костя пошел в Катин справочно-библиографический зал.

За Катиным столом сидела незнакомая – добрая блондинка в кофточке со сплошными пуговичками. Блондинка посмотрела на Костины ключи, на Костю. Костю она узнала – видимо, по недавним журнальным фотографиям.