Тест на доверие - Галина Владимировна Романова

зубные пасты, крем для обуви черный, утренний выпуск газеты. – Наташа безошибочно назвала издание. И похвалилась: – У меня на товар память феноменальная. Он сказал спасибо. Что-то добавил про отвратительную погоду. Оплатил наличкой. Я отдала ему сдачу. Он был против, но у меня табу. Никаких чаевых. Шоколадок хватает за глаза. И тогда он положил мне этот шоколадный батончик. Это, говорит, вам за принципиальность. И ушел.

– Как он выглядел, Наталья? Можете его описать?

– Знаете, он из той породы, что не запоминаются. Черная куртка, черная щетина, очки с диоптриями, в черной оправе, черная бейсболка. Рот… – Она задумалась. – Рот, нос, все какое-то безликое. Может, грим?

– Может быть. Если учесть, что покушались на вас…

– На меня?! – Она откинулась на спинку маленького диванчика, стоящего в углу кухни, и, кажется, даже дышать перестала на какое-то время.

– Почему вы удивлены? Этот мужчина не знал, что вы не едите сладкого. И уж точно не предполагал, что все презенты употребляет ваш муж. Если это не вы отравили вашего мужа из мести. По принципу «Не доставайся же ты никому».

– Я не травила Аркашу! Господи, какой бред! – Наташа поморщилась, чувствуя брезгливость от одних только слов. – Даже если бы он ушел, это для меня не конец света. Я жить хочу. После долгого лечения тяжелой болезни я хочу жить особенно сильно. И хорошо жить хочу, а не в тюрьме. Если бы узнала про Веру, сама бы вещи собрала, честное слово. Я этого не делала, поверьте. Я не травила Аркашу!

– Тогда точно хотели отравить вас. Почему? Если вы не знаете этого мужчину, какой у него мотив?

Она вела себя очень спокойно, эта молодая девушка – старший лейтенант. И этим импонировала. В отличие от майора Подгорного, решившего, что ему заранее все понятно, Лунина была заинтересована. Наташа знала, как это выглядит и звучит.

– Если отравить хотели меня, то странно, что это мужчина, а не женщина, – начала она рассуждать с осторожностью. – Женщина должна была хотеть отравить меня.

– Вера? – вскинула красивые брови Лунина.

– Ой, да при чем тут Вера? Женщина, которую я видела в момент смерти Лебедева. Не удивляйтесь. Не каждый день люди гибнут на бульваре. Я прочитала о нем много чего. Информацией владею. Так вот… В момент смерти Лебедев не был на той скамейке один. Рядом с ним сидела женщина. И когда он согнулся вот так… – Наташа оперлась локтями в колени, выгнула спину коромыслом. – Эта женщина обокрала его. Что-то достала из заднего кармана брюк.

– Точно из кармана? Не из-за ремня доставала?

– Может… может, и из-за ремня. С моего места так отчетливо не было видно. Только то, что она что-то забрала у него и скрылась. Это я видела точно. И ее смогу опознать. Запомнила отчетливо. А вот сегодняшнего мужчину – нет, не рассмотрела. И почему меня пытался отравить мужчина, а не она?

– Вполне возможно, что это был ее сообщник. Или вы кому-то еще успели перейти дорогу. – Девушка пожала плечами и поправила растрепавшуюся прическу, заправив длинную челку за ухо. – Вам необходимо явиться в наш отдел и поработать с нашим сотрудником над композиционным портретом подозреваемой. Заодно и мужчину ему опишете, что вам оставил шоколадный батончик. Может, общими усилиями получится воссоздать его внешность.

– Что значит – явиться в отдел?!

На пороге кухни появился майор Подгорный. После общения с Верочкой он выглядел совершенно успокоившимся, щеки порозовели, взгляд полон нетерпения. Надо полагать, спешил побыстрее отсюда убраться и хозяйку квартиры в наручниках увести.

– Мы имеем полное право задержать подозреваемую в отравлении мужа до выяснения всех обстоятельств.

– Я бы не стала торопиться, – глянула на него исподлобья Лунина.

Он уперся кулаками в узкие бока. Взгляд на подчиненную теперь был очень красноречив: выражал неприязнь и злобу.

– Можно вас на минуточку, товарищ майор?

Старший лейтенант Лунина прошла мимо Наташи в ее прихожую. Дверь за собой закрыла неплотно, и она отчетливо слышала, как девушка перечисляет майору серьезность доводов в Наташину пользу.

– Возможно, это след, майор, – закончила она громким шепотом.

– Ага! Ты, значит, по-прежнему настырно стоишь на том, что Лебедева убили?

– Да.

– А посмертное письмо? Он же собирался умереть!

– Да, собирался. Но, думаю, иначе. И тот, кто помог ему уйти в мир иной, не знал ни о его посмертных записках, ни о его помыслах. Его убили! И сегодня сообщник этой женщины, предположительно убийцы Лебедева, пытался отравить единственного свидетеля.

– Это твоя версия? – поинтересовался Подгорный, в голосе звучала насмешка.

– Да. И я ее озвучу полковнику уже завтра. Кстати, он велел докладывать мне о расследовании ему лично. Так что без обид!

– А с подозреваемой что делать? Дома оставить?

– Взять с нее подписку и…

В этом месте Лунина понизила голос до такого шепота, что Наташа, сколько ни напрягала слух, ничего не разобрала. Но подумала, что Лунина хочет приставить за ней наблюдателей. А она и не против. Наоборот, ей спокойнее.

Вдруг этот человек, узнав, что она осталась жива, решит повторить попытку?

Потом она подписала все документы, что ей подсунули. Проводила до двери сотрудников полиции. Тщательно заперлась, постояла минут пять у входа, бездумно рассматривая осенние ботинки Аркаши. Ботинки стояли, а тапочек не было. Аркашу увезли прямо в тапочках из-за стола, за которым он умер. В тапочках, шортах и футболке.

Наташа медленно прошлась по комнатам. Всего здесь касались чужие руки. Это было отвратительно. И, подойдя к окну в спальне, она влезла на подоконник и начала снимать шторы.

Три с половиной часа ушло у нее на уборку. Она мыла, чистила, пылесосила, перетряхивала и укладывала вновь по полкам и ящикам. Долго не решалась подойти к шкафу Аркаши. Все же подошла, распахнула его.

На плечиках ровный ряд свитеров, джемперов, рубашек, худи. Пиджаков он не носил. Не любил. На полках аккуратные стопки его белья, футболок, штанов – по большей части спортивных. Что ей теперь со всем этим делать? Куда девать? Зачем она его остановила? Пусть бы собирал вещи и уходил! И остался бы жив тогда. Не съел бы этой чертовой отравы. Все остались бы живы. Она же этого не ест.

Она закрыла дверцы шкафа, прижалась к ним лицом и расплакалась.

Ей нельзя было нервничать, нельзя было доводить себя до истерики, это сразу нагружало ее организм. Врачи предостерегали. Но она ничего с собой поделать не могла. Плакала и плакала. По Аркаше, по его оборвавшейся жизни, которую она вдруг начала считать беспутной. И даже мысли стучались: «Как глупо жил, так глупо и помер». Вспомнилось некстати,