Дональд Уэстлейк - Полицейские и воры. Авторский сборник

Какая дичь – подумать такое о Джеральде! Но поскольку я не могла отделаться от этих мыслей, то в конце концов решила, что единственно возможный способ для меня – это попытаться найти подтверждение тому, что он говорил о себе, и тем самым снять возникшие подозрения.

Биржевой маклер в Олбени, Нью–Йорк, сказал он. Я тут же стала звонить старому приятелю моего первого мужа, бывшего маклером в Бостоне, и попросила его разузнать по возможности, работал ли в Олбени за последние пятнадцать – двадцать лет биржевым маклером человек по имени Джеральд Фолкс. Он сказал, что с легкостью это проверит по своим каналам и перезвонит. И перезвонил, сообщив, что таковой личности нигде не числится!

Однако я все еще отказывалась верить. Торопливо одевшись, я поспешила прямиком в телефонную компанию, где, что–то отчаянно наврав про генеалогические увлечения, ухитрилась отыскать старую телефонную книгу по Олбени, штат Нью–Йорк. Я знала, что для справочных целей в головном офисе компании хранятся телефонные справочники разных крупных городов, но не была уверена, что у них сохранились экземпляры такой давности. Наконец служащая вынесла мне телефонный справочник по Олбени 1946 года, пыльный и потрепанный, но целый.

Никакого Джеральда Фолкса не было ни в одном разделе справочника – ни среди домашних, ни среди рабочих телефонов.

Так. Значит, это правда. Теперь я поняла метод Джеральда. Подыскивая очередную жертву, он просматривал генеалогические издания в поисках женщин, которые пересекались с ним по его родственным связям. Затем он встречался с нею, быстро разузнавал, вдова ли она, подходит ли по возрасту, достаточен ли банковский счет, – и начинал ухаживать за ней.

Я подумала, что он совершил первую в своей жизни ошибку, воспользовавшись Эуфимией Барбер в качестве предлога для знакомства. Не знаю, понимал ли он, что следы Эуфимии могут привести к нему самому. Разумеется, никто из шестерых, написавших мне, не догадывался об ее подлинной роли, зная лишь об одной свадьбе и смерти.

И что мне делать теперь – сидя на заднем сиденье такси на обратном пути, я совещалась сама с собой.

Конечно, я испытала сильный шок и страшное разочарование. Как я встречусь с Томом, с другими детьми, с друзьями, которым уже успела сообщить радостные вести о предстоящем бракосочетании? И как смогу я вернуться к своему прежнему тусклому существованию, в которое Джеральд внес столько радости?

Может, позвонить в полицию? Сама–то я не сомневалась в своих выводах, но сумею ли убедить кого–то еще?

И тут я приняла решение. А приняв его, почувствовала себя лет на десять моложе, фунтов на десять полегче и не такой уж глупой. Поскольку, надо сознаться, происшедшее нанесло ощутимый удар моему достоинству.

В общем, решение было принято, и я вернулась к себе радостная и счастливая.

***

Итак, мы поженились.

Поженились? Да, конечно. А почему бы и нет?

Потому что он будет пытаться убить меня? Ну, разумеется, будет. Собственно, он уже пробовал – раз шесть.

Но Джеральд очутился в крайне невыгодном положении. Он не мог просто убить меня в открытую. Надо, чтобы убийство выглядело как естественная кончина, ну, на худой конец, несчастный случай. То есть ему приходилось быть дьявольски хитрым и строить козни так, чтобы никто ничего не заподозрил.

И здесь крылась причина его неудач. Я ведь была предупреждена, а значит, вооружена заранее.

И что я на самом–то деле теряла? В семьдесят три года – много ли мне еще осталось? А как, оказывается, насыщена может быть жизнь в таком возрасте! Особенно в сравнении с прошлым, до появления Джеральда! Ежечасно ощущать привкус смертельной угрозы, играть в кошки–мышки, обмениваясь ударами и контрударами, – что может быть еще восхитительней!

А потом, конечно, очаровательный и приятный супруг. Джеральду приходилось быть приятным и очаровательным. Он никогда не мог позволить себе не согласиться со мной – ну, в крайнем случае, слегка, так как не мог допустить, чтобы я покинула его. Он старался не дать мне никакого повода заподозрить его. Я не заговаривала с ним ни о чем подобном, и он считал, что я ни о чем не догадываюсь. Мы вместе ходили на концерты, в музеи и театры. И Джеральд всегда был исключительно внимательным кавалером – лучшего спутника трудно и желать.

Конечно, я не могла позволить ему приносить мне завтрак в постель – как он хотел. Нет, сказала я ему, в этом отношении я старомодна и убеждена, что кухня – это женское дело. Бедняга Джеральд!

И еще мы не путешествовали, сколько бы раз он ни предлагал.

А еще мы закрыли второй этаж нашего дома, так как я сочла, что нам двоим вполне просторно и на первом, а чтобы карабкаться по ступенькам, я немного старовата. Конечно, ему ничего не оставалось, как согласиться.

Тем временем у меня обнаружилось другое хобби, о котором Джеральд ничего не знал. Путем осторожных расспросов и тщательного изучения генеалогических материалов, а также пользуясь именами из джеральдовского семейного древа, я постепенно составила новый вид оного. Не фамильного, нет. В шутку его можно было бы назвать древом повешенных. Это список жен Джеральда. Вместе со своими генеалогическими материалами я завещаю его бостонской библиотеке. Если в конце концов Джеральду повезет, то–то удивится хранитель–библиотекарь, разбирая мои бумаги! Да и Джеральд удивится не меньше.

А, вот и он, подъехал в новом автомобиле. Опять собирается позвать меня проехаться с ним.

Только я не поеду.

До седьмого пота

Марго повернулась ко мне.

– Давай поговорим о морали, – начала она. Я ей не верил! Напустив на себя беспечный вид, я поправил под головой подушку и спросил:

– Морали? Какого же рода?

– Твоей, милый Родерик. Дай мне сигарету.

Я прикурил две, одну отдал ей, пристроив на простыню между нами пепельницу. Как–то, ради смеха, я поставил холодную стеклянную пепельницу ей на голый живот, а она не моргнув глазом ткнула тлеющим концом сигареты мне в ногу. Это случилось еще до того, как я узнал ее получше и научился не терять бдительности.

– Мораль, – произнесла она задумчиво, выпуская дым и словно размышляя над смыслом слов. – Что ты думаешь о морали, Родерик?

Полным именем она звала меня, когда ей хотелось меня подразнить или рассердить, но я не заглотнул приманку.

– Мораль, – отвечал я, пытаясь осторожно выяснить ее намерения, – мораль, по–моему, хорошая вещь.

– Да? А как ты думаешь, ты высокоморален, Родерик? У тебя в наличии нравственность?

– Примерно на среднем уровне.

– Вот как? Родерик, я ведь замужем.

– Об этом я осведомлен.

– А то, чем мы занимаемся так возмутительно часто, называется адюльтером. Знаешь такое слово?

– Что–то слышал.

– Это аморально.

– И незаконно, – добавил я, все еще пытаясь нащупать суть дела, – но, если ты не забеременела, это наружу не выйдет.

– Если ты прелюбодействуешь, Родерик, то ты лишен морали.

– Морали должно быть в меру, – сказал я, – всего должно быть в меру. Кроме секса, конечно.

– Прекрати.

– Прости. – Я переменил позу. Она глядела на меня серьезно.

– Умеренной морали быть не может, это просто глупость, – произнесла она.

– Прими мои извинения.

– Или ты нравствен, или безнравствен. Грешен или невинен. Если грешен – больше вопросов нет: ты аморален. Совершить один грех – то же, что совершить их все.

– Это что, твоя собственная теология?

– Теология тут ни при чем, я говорю о нравственности. Если ты совершаешь нечто аморальное по какой бы то ни было причине и сознаешь эту аморальность – больше с тобой говорить не о чем.

– А как насчет тебя? Без партнера тут не обойтись.

– Я это сознаю, Родерик, – она холодно усмехнулась, – и не претендую на высокую мораль.

– Здорово.

– Если я способна на один аморальный поступок, – продолжала она рассуждать, – я знаю, что способна на любой из них. Все – что угодно, все – что необходимо. А как ты?

– Я?

– Ты никогда не занимался самоанализом, подозреваю, ты ни разу не задумался о собственных взаимоотношениях с общепринятыми моральными нормами.

– Леди, вы выиграли сигарету.

– А джентльмен проиграл.

– Проиграл что?

Она повернулась и села, тыча сигаретой в пепельницу.

– Поживем – увидим.

– Увидим что?

– Насколько ты глуп.

– Ну, довольно–таки глуп.

– Понятно. Но не слишком ли глуп? – Она посмотрела мне прямо в глаза – страстное лицо, высокие скулы, синие холодные глаза, чувственный рот – какая–то первобытная, до ужаса эротичная красотка. – Ты понимаешь реальные следствия той философской истины, которую я тебе сейчас изложила? Раз свернув с пути истинного, ты должен быть готов к любому аморальному деянию, если потребуется. Знаешь, почему? По той простой причине, что, отказываясь поступать аморально, ты признаешь, что подобное поведение противоречит твоей натуре. С другой стороны, если аморальный акт представляется для тебя выгодным и ты уже совершал подобное в прошлом – тогда ты не смеешь возражать и отказываться. Согласен?