Философия красоты - Екатерина Лесина

Аронов велел сидеть смирно, так ему удобнее сравнивать меня с Лисс. Интересно, как ее зовут по паспорту? Алиса? Скорее всего, но она гордится новым именем, смотрит на меня с нескрываемой радостью, всем своим видом демонстрируя готовность к подвигу. Подумаешь, один раз снять маску, это не сложно. Но и в маске Лисс на меня не похожа, и Шерев не удержался от замечания:

– Халтура.

– Заткнись, – рявкнул Аронов. Он злился и я понимала эту злость: столько труда, столько денег, столько сил и все рухнуло потому, что один козел не сумел удержать язык за зубами.

Славку я убью, еще не знаю, как, но убью обязательно.

– Так, ты Ксана иди, отдыхай, из дома чтобы ни шагу, понятно?

– Понятно.

– А мы еще поработаем.

Оставшись наедине с собой, я расплакалась, а что, теперь можно поплакать вволю, теперь никто не станет ругать за красные от слез глаза, теперь всем будет наплевать и на мои глаза, и на кожу, и на загар, да и вообще на такого человека, как Шафранова Оксана. Ну и пусть, я сильная, пореву дня два, еще с неделю пострадаю об упущенных возможностях, а потом…

А потом меня убьют. Как Айшу, Юкку, Анну и остальных, и что-то подсказывало, что убьют именно меня, а не дублершу-Лисс. От этой мысли стало холодно и по-настоящему страшно.

– Можно? – Иван зашел, не дожидаясь разрешения. – Ревешь?

– Реву, – отрицать очевидное было глупо.

– Да ладно, это ж не конец жизни. – Он плюхнулся на кровать и неловко погладил меня по голове. Утешает, только этот жест вызвал лишь новый поток слез, а холодный комок страха в груди разросся до невероятных размеров.

– Ты это… Короче, я тут подумал, что в доме боятся нечего. Даже если Аронов… ну, ты понимаешь, о чем я… в общем, если даже он – это он, то вряд ли он осмелится тронуть тебя в своем собственном доме. Тут и Эльвира, и шофер, и вообще народу навалом, а бояться надо, когда он тебя отсюда выгонит. Но только все равно не бойся, я тебя спрячу. Ты ведь не другие, те не верили, думали у меня белая горячка, а ты веришь, значит, мы его уделаем.

Его оптимизм мне не понравился, а идея, что в доме Аронова безопасно, показалась надуманной. Конечно, если убийца – Аронов, то совершать преступление в собственном доме он не станет, ведь это привлечет к его особе ненужное внимание. Но если это не Аронов, если убийце плевать на внимание, тогда что?

– Сегодня я буду тут, и ночевать тоже. Никуша считает, что такого алкоголика, как я, нужно спрятать, а то еще сболтну прессе что-нибудь не то. Завтра, конечно, придется ехать вместе с этой дурой… Не понимаю, на что они с Лехиным надеются, за километр же видно, что она – это не ты. Подделка, к тому же грубая. Ненавижу вранье. Короче, пару часов без меня ты уж как-нибудь продержишься, а там видно будет.

– Спасибо тебе.

– Да не за что. – Иван поцеловал меня в макушку. – Все, девочка, я пошел к Аронову, а ты отдыхай. И плакать не надо, оно того не стоит.

Может, и не стоит, но я все равно поревела от души, даже Эльвира, принесшая ужин, обеспокоилась и предложила валерьянки. Кроме нее и Шерева, который заглядывал каждый час, больше никому не было до меня дела.

И наступила ночь – беспокойная темнота, наполненная незнакомыми звуками и мятыми сновидениями – а за ней утро, день и, наконец, вечер. Я даже нашла в себе силы спуститься вниз: должна же я увидеть ту, что отобрала маску.

– Ксана пришла пожелать удачи? – Изумился Аронов. – Не волнуйся, девочка, все получится, никто ни о чем не узнает.

Интересно, кому были адресованы эти слова, мне или Лисс? До чего же неприятно видеть свою маску на чужом лице, траурное платье – черное кружево на белом атласе и скорбные слезы речного жемчуга – смотрится великолепно, будто сшито специально для нее. Хотя платье мое, я мерила его когда-то, атлас скользкий, а кружево, там, где ему удается коснуться кожи, колючее, еще к платью прилагаются неудобные перчатки и белые шелковые туфельки…

К горлу снова подобрался тугой комок из слез.

– Ну, пожелай нам удачи, – попросил Ник-Ник.

Я только махнула рукой. Они вышли, такие уверенные, красивые, а Иван, обернувшись на пороге, тихо произнес:

– Ничего не бойся, я скоро вернусь.

Дневник одного безумца.

Все, назад дороги нет, я видел газеты – в кои-то веки в них правда, а значит, время пришло. Я еще не знаю, когда: сегодня или завтра, но знаю, что скоро. Я успею, Августа.

Я придумал красивую смерть, чтобы помнили, чтобы никто не усомнился, что убийца – Арамис. Маша желает убрать и его, и скорее всего убьет, в ее теле живут демоны разрушения, но мне все равно. Главное, уничтожить его имя, саму память о нем. Я хочу, чтобы каждый человек в этой стране узнал правду. Арамис – убийца.

Мне немного страшно, Августа, в сотый, тысячный раз перебираю весь мой план, ищу недостатки и не нахожу, но страх не отступает. Не смерти боюсь, пред ней я беззащитен, – неудачи, того, что ему снова удастся сохранить лицо, точнее ту отвратительную маску лицемерной добродетели, которая давно уже стало его лицом.

Наверное, это последнее мое письмо к тебе, чувствую, время убегает сквозь пальцы, и потому спешу. Сегодня Маша отнесет мои письма к нему. Письма и бутылку коньяку, приправленного ее любимым ядом.

А завтра все случится.

Или послезавтра. Но ждать осталось недолго, скоро мы увидимся, непременно увидимся. Я люблю тебя, Августа, и всегда любил, прости меня.

Твой несостоявшийся герой.

Якут

Ночь прошла в кошмаре, Эгинеев не мог думать ни о чем, кроме этого распроклятого «сейшна». Он почти вживую видел жадную до крови толпу, томящуюся ожиданием невиданного доселе развлечения, и Ксану, которой уготована роль жертвы. Ксана снимет маску, у нее не будет иного выхода, а толпа бездельников, убедившись, что их обманули, разорвет обманщицу в клочья.

До реального убийства дело, конечно, не дойдет, но… Эгинеева не отпускало ощущение приближающейся катастрофы. А Верочка веселилась, она обзвонила всех своих подруг, перемерила добрый десяток платьев и долго сетовала, что ее доходы не позволяют одеваться в приличных магазинах. Верочкин супруг благоразумно убрался из дому, сославшись на срочную работу, и весь поток стенаний-сомнений и возмущения пришлось выдерживать Эгинееву.

Он выдержал, потому как был занят собственными мыслями и даже согласился надеть костюм.