Антон Бакунин - Убийство на дуэли

— Скажите мне еще, любезный, — Бакунин на секунду задумался, — а вам не показалось что-нибудь странным?

— В тот день? Нет, в тот день не показалось.

— А в какой день показалось?

— Сегодня что-то показалось, только я понять не смог.

— Вот как? И что же это такое? В каком хотя бы роде?

— Когда мы стояли там, внизу, на лугу, я как-то осмотрелся… Я как-то привык все запоминать… И вот, когда мы там стояли, я осмотрелся… И как будто чего-то не хватает, как будто что-то не так, как в тот раз, третьего дня.

— Если вспомните, обязательно позвоните, — Бакунин достал из внутреннего кармана визитную карточку и протянул ее доктору.

Карточка была отпечатана на глянцевом золотистом картоне и украшена красивыми виньетками. Надпись на ней гласила: «Бакунин Антон Игнатьевич» — крупными буквами. И ниже буквами помельче: «Литератор». На обратной стороне, по-видимому, находился адрес и телефон. Визитную карточку Бакунина я видел первый раз. То, что на ней значилось «Литератор», бросилось мне в глаза, и позже я долго размышлял об этом. На доктора визитная карточка Бакунина произвела сильное впечатление.

— Благодарю вас, Антон Игнатьевич, за оказанную честь. Я ведь, знаете ли, читал ваше сочинение «Раскрытие преступления посредством логических умозаключений»[21]. Прелюбопытная книга.

— Вот как? — Бакунин, как все авторы, был скрыто тщеславен и чрезвычайно отзывчив на лесть.

Но доктор говорил искренне, он оживился, ему хотелось высказать свое мнение. Судя по всему, в книге Бакунина он нашел для себя много интересного.

— Что же вам в ней показалось любопытным? — спросил Бакунин.

— Тонко написано. Увлекает очень. Я знаю, даже многие дамы читают.

— Ну, голубчик, — лицо Бакунина расплылось в довольной улыбке. — Сугубо профессиональное сочинение. Для господ сыщиков, хотя они читать ленятся.

— Не скажите. Глубоко написано. Я ведь тоже, позвольте заметить, склонен к анализу, и логика меня привлекает. И вот то, что называется наблюдательностью. Иной раз и не хочешь, а примечаешь всякие детали. И каждый раз по поводу замеченного думаешь: «Странно как-то это». И в тот раз, в день дуэли, стоим мы на лугу и мне, помнится, тоже на ум пришло, что, мол, странно как-то все это…

— А что именно странно? То, что два человека стреляются? — спросил Бакунин.

Его отношение к доктору изменилось. Суетность и угодливость доктора, его лицо, показавшееся вначале и мне, и, наверное, Бакунину не очень приятным, как-то сразу определили к нему несколько пренебрежительное отношение. Теперь же, когда выяснилось, что он читал книгу Бакунина и имел о ней весьма лестное для автора мнение и, кроме того, самому ему не чужды кое-какие размышления, доктор показался в несколько другом, более выигрышном для него свете.

— Ну, то, что два человека стреляются, — это вопрос философический, это не удивительно, — ответил доктор.

И тут уж я сам не удержался от мысли об удивительной насыщенности нашей жизни философами.

— Мне что-то другое показалось странным, — продолжал доктор. — Ветер, что ли?

— Ветер?! — не удержался я.

— День был теплый, но очень ветреный. А когда мы спустились на луг, там, внизу, ветра никакого. Лес на склоне — верхушки деревьев качаются, шумят. А деревья пониже — не шелохнутся. А сегодня вот тихо, и как будто чего-то не хватает. А на ум приходит — не возьму в толк почему — Голландия…

— Голландия?! — удивился Бакунин. — В каком смысле Голландия?

— Просто так, Голландия — и больше ничего. Сам не знаю, каким образом.

— М-да, странная ассоциация… — задумался Бакунин. — Живописью не увлекаетесь? Может быть, вспомнилась мрачная философия Рембрандта?

— Нет. Господином Рембрандтом не интересуюсь, — ответил доктор.

— Ну да ладно, Родион Спиридонович. Если что вспомнится — позвони, голубчик. Князь Голицын человек государственной важности. Случай редкостный — расследование затруднительно, зацепиться даже не за что. Не с неба же упала эта пуля прямо в лоб.

— А может, и с неба, — задумчиво проговорил доктор, — террористы, они все из студентов, и профессора с ними заодно. Может, и придумали какую-либо научную оказию.

Бакунин не стал отвечать доктору и объяснять ему, что, по его мнению, террористы не имеют отношения к этому убийству. Он запустил мотор, и через пять минут мы уже въезжали на Трамову дорогу. Потом опять десять минут полета над мчащейся навстречу прямой серой лентой шоссе — и опять невольные мысли о табуне из шестидесяти лошадей.

Вернувшись в Петербург, Бакунин подвез доктора до его клиники на Литовской. Доктор попрощался с нами, но Бакунин вдруг остановил его и задал вопрос:

— Скажи-ка, голубчик… Когда я брал машину из гаража, там был шофер-служащий, который подавал машину, помнишь его?

— Как же, помню.

— Перстень у него на правой руке, с изображением…

— Перстень у него с простым черным камнем, квадратным, без рисунка[22], — услужливо пояснил доктор.

— Без рисунка… — задумчиво повторил Бакунин и кивнул доктору на прощанье. — Ты вот что, братец, если вспомнишь или поймешь, что за странность тебе показалась, немедленно ко мне, хоть днем, хоть ночью. Очень, брат, важно. На странностях стоит мир.

— Как изволите приказать, — наклонил голову доктор.

Доставив автомобиль в гараж, мы взяли извозчика и отправились домой. Я обратил внимание, что извозчик вез нас вдвое дольше, чем Селифан. У крыльца особняка Бакунин расплатился вдвое против того, что запросил возница. Едва только я шлепнул Наполеона по голове его медной треуголкой, Никифор тут же отворил нам дверь и впустил в дом. Уже стемнело, войти с вечерней прохлады в теплую прихожую было приятно.

Все уже поужинали — кто как и кто чем, не дожидаясь нас. Мы разделись — я снял свою куртку, Бакунин отдал Никифору котелок, и мы прошли в столовую. Тут же явился Василий. Лицо его казалось заспанным. Прежнее недовольство прошло — он никогда не дулся на своего любимого барина больше одного дня.

— Кушать будете? — позевывая спросил Василий.

— А как же, — ответил Бакунин, — не обедали, покушать нужно, да и за работу пора.

— Как же, за работу, — довольно миролюбиво проворчал Василий. — Третий день ни страницы.

— Видишь, Василий, какое тут дело. Князя Голицына убили. Он, можно сказать, управлял государством…

— Найдется на его место кто-нибудь, — строго сказал Василий, — а за вас пристав Полуяров главу не допишет.

— Это, конечно, так, — согласился Бакунин, — однако тут нужно помочь…

Бакунин хотел развить свою мысль, но Василий махнул рукой.

— Суп нести? — спросил он уже безо всякой тени недовольства.

— А как же, а как же, — обрадованный его тоном, воскликнул Бакунин. — Князь, супу?

Я отрицательно покачал головой.

— Чая, князь, хоть попьете? — приветливо спросил Василий.

— Чая попью, — согласился я.

— Напрасно, напрасно, князь, ты не хочешь супа. Неси, неси, Василий, и мне еще рюмку коньяка.

Рюмка коньяка означала, что Бакунин в самом деле намеревается проработать всю ночь. Причем эту рюмку коньяка он выпивал не перед едой, а после еды. Я не первый раз наблюдал, как Бакунин работал по двадцать четыре часа подряд. После сегодняшней поездки на автомобиле и размышлений о количестве лошадиных сил, упрятанных в моторе, мне подумалось, что Бакунин тоже чем-то похож на автомобиль. Только мотор питается бензином, получаемым из нефти, а Бакунин — супом и отбивными котлетами.

В моторе находится шестьдесят лошадиных сил, и они начинают работать, когда в него поступает керосин. В Бакунине — две, либо три, может и четыре человеческие силы. Эти дополнительные силы включаются, как только пища, поступившая в желудок Бакунина, сдабривается рюмкой коньяка. Я уверен, что если бы Бакунин не пообедал на ночь, он не смог бы до утра работать. А если бы пообедал, но не запил еду рюмкой коньяка, сил хватило бы только на пару часов и он уснул бы за своим письменным столом.

Съев тарелку картофельного супа, две отбивные котлеты с гречневой кашей и запив все это рюмкой французского коньяка, Бакунин направился в один из своих кабинетов. А я, выпив стакан чая, поднялся к себе в комнату. Я хотел сделать заметки, чтобы уже завтра с утра подробно записать все произошедшее за весь день. Но потом, преодолев сонливость, втянулся в работу. И записал все события дня, чтобы после не делать это по памяти.

Глава одиннадцатая

ЗОЛОТАЯ ПУЛЯ

Записи второго дня. Я проснулся, как и обычно, в шесть часов утра, несмотря на то что вчера лег спать в половине первого вместо привычного для себя времени в десять часов вечера. Приняв душ и побрившись, я обратил внимание, что недосыпание нескольких часов никак не отразилось на моем самочувствии. Точно так же как и то, что вчера мне не пришлось пообедать.