Песнь лабиринта - Ника Элаф

class="p1">– Знаешь, как я хотел тебя поцеловать на этот самом месте? Тогда, в тот вечер с Эвой, когда мы тут пили ликер.

– М-м-м… – Алис обернулась в его руках, – вот так?

Она потянулась сама, обхватила его за шею – так уверенно, так собственнически, что у него перехватило дыхание. Марк подхватил ее и посадил на подоконник, и Алис тут же раздвинула ноги и притянула его к себе.

– Думаю, Эва уже достала подзорную трубу из сарая, – заметил он, глядя на нее сверху. Любуясь тем, как она сияет. – Ты так не простудишься, кстати?

– Нет, снизу теплый свитер, а сверху… теплый ты. Мы должны порадовать почтенную мадам!

– Может, она уже и мадам Люсьен к себе пригласила подглядывать вместе. В обмен на пару упаковок клубники.

– Да вообще ей пора организовывать экскурсии… – Алис потянулась его поцеловать, а потом взглянула снизу вверх: – Кстати, я хотела тебя спросить. Почему ты все время так рычишь на бедного Себастьяна?

Марк вздохнул.

– Потому что… Черт. Потому что я несдержанный мудак. Меня поначалу вообще все бесило в этой дыре, просто до трясучки, до желания все крушить, а Себастьян… знаешь, он иногда звучит как… ты когда-нибудь слышала терменвокс?

Алис задумалась.

– Это такая электронная штука, которая издает звуки, когда рукой водят?

– Ага. Вот Себастьян – это такой терменвокс.

Она прыснула.

– Суперчувствительная хрень, – продолжил Марк. – Если ошибаются или водят рукой сильнее или слабее, чем нужно, она начинает адски завывать. И Себастьян тоже. Иногда он весь как… как космос, что-то такое неземное, далекое: шорохи какие-то, звуки ночного леса, шепот звезд. А иногда вдруг занервничает на ровном месте, и начинается это… Уи-и-и-и… У-у-у-у-у. – Он изобразил завывания. – И у меня сразу глаз дергаться начинает. Причем чем больше пытаешься как-то направить и успокоить этот сбрендивший терменвокс, тем сильнее и ужаснее его «у-у-у-у-уи-и-и-и-уа-а-а»! Но это не отменяет того, что я все-таки мудак.

– Ты не мудак, – Алис погладила его по щеке. – Я как представила… терменвокс кого угодно довести может.

– Нельзя срываться на подчиненных, даже если они все фальшивят на терменвоксе. В общем, нельзя. Я постараюсь держать себя в руках. В конце концов, эта дыра уже перестала меня так раздражать.

– А как звучит Кристин?

– Как барабаны в полковом оркестре. И труба, которой тебя еще и по голове бьют. Но я, по сути, занял ее место, так что… понятно, почему она иной раз злится и хочет чем-нибудь меня огреть. – Марк вздохнул. – Она здесь всё и всех знает, а я чужак, да еще и из столицы и со связями. Раньше я бесил ее сильнее, теперь мы худо-бедно сработались, хотя все равно иногда, знаешь… входишь в участок, а тебе литаврами над ухом – бдзы-ы-ынь! И еще сразу такое пр-р-р-р-р самой большой трубой. Как она там называется, не помню. И вот ты пытаешься встать, в ушах звенит, а тебя треугольником по темечку! Тюк! И все. И барабанная дробь!

Алис улыбалась и смотрела на него с восторгом.

– А Эва? Она же тоже звучит?

– Эва… – Марк усмехнулся. – Как старинная шарманка. Знаешь, такая, вся расписная. В розах. С потрескавшимся от старости лаком. И играет при этом что-то такое… ну, вроде «La vie en rose». Иногда прямо дребезжит вся, до оскомины уже, надоело, ну хватит скрипеть над ухом! А иногда… это так уютно и ностальгически. Закрываешь глаза, и ты как будто в старом летнем кафе. И дрожащие тени от листвы на тротуаре, и запах кофе и сигарет.

– Des yeux qui font baisser les miens, – вдруг затянула Алис неожиданно глубоким, хриплым голосом, как у Эдит Пиаф. – Un rire qui se perd sur sa bouche. Voilà le portrait sans retouche de l`homme auquel j`appartiens…[7]

Он улыбнулся.

– У криминалистки Янссенс скрытый талант, подумать только! – И провел пальцем по ее губам. – Принадлежишь такому мужчине, значит, м-м-м?

Она кивнула и вздохнула, глядя на него сияющими глазами.

– Да… и он это знает. А я как-то звучу? Тоже ведь должна, наверное? Когда не как черная дыра и апокалипсис?

Марк тоже вздохнул.

– Ты звучишь…

«Как все самое прекрасное в этом мире», – неожиданно подумал он. Все то, что говорит о любви и надежде. То, что возвращает мне себя. Делает меня живым. Делает самим собой. Как солнечные пятна на нагретых досках пола. Как глоток вина за ужином среди смеха и тепла любимых людей. Как первые побеги весной. Как долетевший обрывок знакомой мелодии, когда распахиваешь окно в упоительный летний вечер. Как ласковый песок под ногами, когда идешь вдоль кромки моря на закате. Как капли меда на солнце, как хрустальный горный ручей, как флейта и виолончель. Или скрипка, поющая в ночи. А иногда – как буря, когда хочется выбежать навстречу грозе и подставлять лицо потокам дождя. Как самая великая и вечная музыка, от которой мурашки по коже и слезы на глазах. Как шорох падающих в пропасть камешков, когда стоишь на краю скалы под порывами ветра, сам готовый взлететь…»

– Как женщина, которую я люблю.

– Так и знала! – фыркнула Алис. – Это не описание! Всех можно описать, а меня нет? Так не честно!

– Просто это нелегко выразить словами, – вздохнул Марк. – Все кажется… неточным, понимаешь. Неправильным, недостаточным. Не передающим тебя.

Она глянула на него с видом «ну конечно», и он не мог удержаться от улыбки.

– Я говорил, помнишь, что ты звучишь со мной в унисон? И это как… когда ты видишь дополняющее тебя отражение. Видишь себя настоящим, счастливым, свободным, самым прекрасным, таким, каким ты должен быть… в другом человеке. Как это звучит? Ну, для каждого по-своему. Поэтому и не могу описать.

– Тогда… да. – Она опустила глаза, словно прислушиваясь. Задумчиво покусала губу. – Я тоже тебя так слышу.

* * *

Работать у них никак не получалось. Они сели было на диван, но так вышло, что почему-то сразу легли. И начали целоваться, и Марк снова запустил ей руки под свитер, а Алис очень провокационно покусывала его за шею.

Да, наконец все было правильно. Утро с ее мужчиной. Выходной дома. Так, как она мечтала. Без преград, без страха, без искусственно выставленных стен и притворства. Теперь, когда они