Черный-черный дом - Кэрол Джонстон

с Чарли в начале весны, когда остров снова оживал, как и я. «Ты нашла его здесь, знаешь ли. На этом пляже. Ты убежала, и твоя мама чуть с ума не сошла. А потом мы нашли тебя у восточных обрывов; ты держала этот кусочек кварца, как будто это был золотой самородок».

– Мы были в шоке, – продолжает Чарли тем же странным голосом. – Я говорил тебе об этом. Но я не… я не объяснил, как… время словно остановилось. После того как Роберт сделал то, что сделал, после того как мы сделали то, что сделали, и его не стало, все как будто… остановилось.

Я слышу, как он подходит ближе, но не поднимаю глаз.

– Мы не могли решить, что делать, – никто из нас. А потом стало слишком поздно – мы ждали слишком долго, мы не могли ничего рассказать полиции, даже если б захотели. Мы привели в порядок дом; мы похоронили Лорна. – Голос Чарли срывается. – Нас разбудил шторм. «Молот Моря». Самый сильный весенний шторм, обрушившийся на западное побережье за последние два десятилетия. И мы… Помоги нам Господь, мы увидели в этом шторме возможность. Роберт так и не вернулся. Его нигде не выбросило на берег. Он просто пропал. И вот. Мы решили сказать, что и он, и Лорн погибли во время Òrd na Mara.

Я зажмуриваю глаза, пытаясь ухватиться за спокойствие этого места, за его тишину, но это все равно что пытаться ухватиться за дым. За отрыжку от огня, в котором сгорает все, что у меня есть.

– Роберт умер в другую ночь, – шепчу я. – В другой шторм.

Я слышу, как Чарли сглатывает.

– Да.

– Сколько дней оставалось тогда до фестиваля?

Когда он не отвечает, я заставляю себя посмотреть на него. Он смотрит на меня, усталый, измученный. Старый.

– Чарли. За сколько дней до фестиваля он умер?

Он закрывает глаза.

– За пятьдесят три.

– За пятьдесят три? – У меня вырывается что-то среднее между всхлипом и смехом. Пальцы немеют, когда я прижимаю их к губам. – Какого числа?

Чарли испускает долгий, судорожный вздох. Он протягивает ко мне руки ладонями вперед, но не приближается больше ни на шаг.

– Пятнадцатого февраля.

Мой день рождения.

Я отшатываюсь назад, поднимаюсь на ноги.

– Нет. Нет! – И начинаю карабкаться, взбираться почти ползком вверх по обрыву к его вершине, не обращая внимания на Чарли, выкрикивающего мое имя.

На вершине ветер свирепствует, как никогда, и я приветствую его ярость. Смотрю вниз. Шторм не только прорезал глубокие раны на песке Большого пляжа, но и изменил топографию дюн и береговой линии – настолько, что это уже не похоже на то же самое место, на тот же самый пляж. Как будто это пародия. Замена. Я смотрю на Атлантику. Тихая и ровная под белыми облаками. Чистая и бирюзово-голубая. То яркое воспоминание на белом фоне. Сжатые кулаки, хрип в горле, горячие слезы…

«Я Эндрю Макнил. Я Эндрю Макнил. Я Эндрю Макнил!»

Мама, с этим светом в глазах, с этой безмятежной улыбкой. «Да, это так».

А потом я смотрю на запад, в сторону Роэнесса, на низкую серую тень от домика Сонни. Знал ли он? Знали ли они все?

– Ты знал, – говорю я, когда Чарли поднимается на вершину и останавливается рядом со мной, тяжело дыша. – Ты знал.

Он морщится, протягивает руки.

– Когда ты впервые посмотрела на меня, будучи пятилетним ребенком, я понял все.

У меня должны быть вопросы. Очень много. Но я не могу их задать. Не могу даже думать о них. Это так слишком… Слишком много, чтобы принять все. То, что мама не лгала. То, что пятилетняя я не лгала, не верила в ложь. То, что когда Роберт умер, родилась я.

– Я не знал, как тебе сказать, – произносит Чарли. – Я знал, что на этот раз должен сказать тебе правду. Если я этого не сделаю, ты будешь возвращаться. Как рыбацкая лодка в порт. – Он умолкает. В его глазах блестят непролитые слезы. – Поэтому я попытался помочь тебе увидеть. Но это было так трудно, просто еще одна ужасная ошибка. Это…

Я чувствую внезапную усталость. Опускаю взгляд на кроличьи норы, на этот плоский теплый камень. Розовый, пурпурный, желтый и белый цвета.

– Что означает Tha mi duilich? – Мой голос дрожит, но я чувствую себя совершенно оцепеневшей.

– «Простите меня». Это значит «простите меня».

Я вспоминаю, как имя Уилла сорвалось с моих губ последним дыханием и всплыло наверх из черной воды, оставляя меня внизу. «Простите меня». И рыдание, вырвавшееся у меня, больше похоже на вой. Я падаю на колени, зажимая рот рукой, новые рыдания сотрясают меня одно за другим. «Уилл!»

– Мэгги. Мэгги… – Чарли обнимает меня и прижимает к груди. Он держит меня так крепко, что я едва могу дышать. Его сердце бьется у моего уха, его слезы увлажняют мою кожу. – Прости меня. Мне очень, очень жаль.

Я плачу так, как никогда не плакала раньше. Стоя на коленях в траве и грязи, окруженная волнами Атлантики, цветным ковром и голубым небом с белыми облаками. Я плачу, даже когда голос пропадает, а легкие горят, как будто я тону. Я плачу по Роберту. По себе. И по той пятилетней девочке, для которой никогда не существовало разницы между «я» и «он».

Глава 40

Я останавливаюсь на краю луга и смотрю на белокаменный коттедж с красной дверью и резной деревянной табличкой. Tuathanas Àrd Chreag. Когда я смотрю в сторону «черного дома», то вижу, что кто-то унес птиц, и думаю, не Уилл ли это сделал.

«Посмотреть этому в лицо, – думаю я. – Противостоять этому».

Дверь не заперта, я открываю ее и вхожу в узкий коридор. Уилл сидит за кухонным столом; его плечи ссутулены, длинные ноги вытянуты вперед. Он смотрит на меня, все еще стоящую в коридоре.

– Мэгги…

Я не могу пошевелиться. Я так быстро забыла, каково это – когда я смотрю на него… Когда он смотрит на меня…

– Я не знал о маме. – Голос у него хриплый, глаза обведены красной каймой. – Честное слово. Я ничего не знал.

– Я понимаю. Все нормально. – Я заставляю себя пройти на кухню.

– Не нормально. – Уилл встает. – Ничего из этого не нормально. Это безумие.

Он подходит ко мне, и мне требуются все силы, чтобы не убежать, не отвести взгляд.

– Ты в порядке? – В его глазах яростная тревога. Он протягивает руку, чтобы коснуться моего лица, возможно, моих волос, но затем, поколебавшись, сжимает ее