Сергей Валяев - Кровавый передел

— Не помню, — пожал плечами несчастный Евгений. — Там много встреч было. Нас встречали, как…

— …Геракла, — хмыкнул я. — И что же дальше? После поездки? Ничем таким сокровенным не делился товарищ?

— Не-е-ет, — поразмышляв, ответил юноша. — Не помню…

— Ладно, проехали, — отмахнулся я. Хотя странно: в одной койке — и без душевных откровений. Видимо, семейная тайна Ш. есть тайна государственного значения. — И что же дальше?

А дальше — два года счастливой любви. Но вот текущей весной что-то случилось. Рафаэль стал задумчив, рассеян, и его что-то глодало. Не новое ли увлечение? Эта страшная мысль извела Евгения до такой степени, что на днях он не выдержал и устроил дружку невероятную истерику. Пригрозив тому перерезать вены. Себе. На что Раф ответил жестоко: режь хоть горло. И ушел. Для Евгения это был удар, самые худшие предположения о неверности подтверждались. Чтобы убедиться в этом, потенциальный самоубийца попытался проследить за своей ветреной любовью. Да, у Рафаэля появилось новое увлечение. Верно, из богатеньких, импортных «активистов». Во всяком случае, уезжали любовники от сквера Большого театра на «Мерседесе-600». С дипломатическими номерами. На этих словах молоденький грешник разрыдался, как младенец, не получивший вовремя кусочек маминого вымени.

— А номера? Чьи номера? — был безжалостен я к его трепетным чувствам. — Не запомнил ничего?

— Н-н-нет, — хлюпал неудачник. — Не успел… Там такое движение… Я побежал и не успе-е-ел…

— М-да, — почесал я затылок. — И что будем делать?

— Н-н-не знаю, — страдал будущий чухан, которого станут презирать все. Даже параша.

Хотя спрашивал я Никитина — он же мент Стручков; впрочем, он тоже не знал, какие такие шаги предпринять. Не ловить же дипломатических бездельников на светских раутах? Обязательно случится международный скандал. Если мы явимся на торжественный прием с нашим вятским утюгом.

Конечно, можно покататься по вечернему городу, посещая все злачные места, где горн нижней трубы трубит сбор. По словам влюбленного ревнивца, центральные плешки гомосеков — это у фонтана перед Большим театром, возле памятника героям Плевны, в Александровском саду — «под звездами» и в туалетах аэровокзала. Понятно, что у каждого местечка свой колорит и своя аура любви. В сквере у Большого ищут духовного и телесного общения студенты театральных, хореографических училищ и прочих заведений, имеющих отношение к культуре и искусству. (ЗАСРАК — есть почетный знак специфической любви?) У разрушающегося колоколообразного памятника героям Плевны — место знакомства бобров[204] из класса секс-меньшинства (которое, если дело так и дальше пойдет, уверенно превращается в большинство). У памятника царствует дей[205] всех геев и блядей столицы Тетя Пава, знающий якобы все и обо всех. Что же касается параш аэровокзала, то там, как правило, случается любовь на лету. Любителей острых ощущений. То есть прощание с родиной для них происходит именно на (в) унитазных лепестках.

Вся эта новая для нас с Никитиным информация была кстати. Нет, я подозревал, да и знал, что существует некий параллельный мир, где во главе угла — труба.[206] Однако не до такой же степени, господа цвета утренней морской волны. Харить себя и себе подобных — занятие полезное; хаш мех[207] таится в ваших промежностях. Однако вам этого мало, вы хотите, чтобы весь мир покрылся светлой синюшностью тлена и мертвечины. Как я понимаю, нынче в холерическо-псевдодемократической среде мода появляться на светских раутах, презентациях, приемах в обществе хрупко-фарфорового и молоденького пидерочка-кочегара. Чтобы все видели — фарт на вашей стороне. Вы вне старой морали. Вне всех систем. Вы — хозяин положения. И жизни. Если можете позволить себе такой пир духа.

Что на это все можно сказать? Убогие вы все, весь ваш е'… род. Жалкие. Как бы вы ни тешили себя иллюзиями. И ни натягивали маскарадные, бронированные скафандры на свои буржуйские животики и на свои тренированные фуфло.

Жопа — она и в гробу жопа.

Прощаясь с юношей, постигающим азы жизни, любви и предательства, мы договорились: он ждет телефонного звонка, если вдруг нам понадобится, равно как и мы ждем от него своевременного сигнала при счастливых обстоятельствах. Словом, наша новая встреча возможна. Даже сегодня вечером. После театра имени реж. Романюка. Если мы туда прорвемся. В нижний партер.

Кстати, вспомнил я, утверждают, что на спектакли фривольного содержания ходил Рафаэль. Это так? Да, вздохнул с печалью и грустью бедный Евгений, поправляя тренировочные шаровары, мы так любили эти откровенные постановки… А есть ли у нас шанс отловить там подлого изменника?

— Не знаю, — развел руками Евгений. — Я его не чувствую. Раньше чувствовал. Даже на большом расстоянии. А сейчас… Как он мог так поступить?.. Неблагородно, подло, тихой сапой…

Мы с Никитиным переглянулись и поспешили на выход. Все эти интеллигентские сопли были выше наших сил. Во всяком случае, у меня возникло впечатление, будто я только что помылся вместе со случайной девушкой из USA в душе. Там мы баловались, пожирая один гамбургер на двоих. Затем gerls удалилась сушиться для дипломатического приема в посольстве Гватемалы, а я, оставшись один, заглотил… вместо гамбургера… кусок приторно-душистого мыла, которым только-только попользовалась в гигиенических целях моя милая подружка, забыв на обмылке жгутовые волосики своей любвеобильной (читать без первой буквы «о») плешки. Вот что значит случайные связи с представительницами чуждого нам мира, любительницами сандвичей в душе, орального секса в презервативе и идеальной чистоты в лохматушке…

Вот такие странные аллегории посетили меня после встречи с бедным, повторюсь, Евгением. Или Евгенией? Черт знает что, право. Чем больше живешь на свете, тем сильнее разочаровываешься в людишках. Человек — точно тропическая язва, бубонная чума, черная оспа на теле Природы. И нет спасения от него, всепоглощающей и всепобеждающей фекалии.

Я тоже принадлежу к роду человеческому. И поэтому с полным правом говорю столь категорически. Нет, я не лучше и не хуже других. Я такой же говнюк, как и все. Единственное, что меня отличает от многих, — я понимаю свое несовершенство. И стараюсь работать над собой. И так, чтобы мой пир духа не портил окружающую среду. Среду обитания, все больше похожую на зону. Где все мы гвардии рядовые зеки.

В популярный театр среди петушиного столичного бомонда мы с Никитиным опоздали. На четверть часа. По уважительным причинам. Дела-дела, имеющие тавро «совершенно секретно» и «срочно». И тем не менее прикандехали, чтобы собственными глазами убедиться в своем мужланстве и дикости.

Странная публика теснилась у стеклянных дверей храма. Этакие бесполые существа, похожие на профурсеток. Блядей то есть. Но в модных и дорогих плащах от Юдашцмана. А запах…

Но тут я заметил Полину. Она находилась по ту сторону стекла. Смотрела перед собой, была прекрасна и похожа на сфинкса. Наверное, она потеряла всякую надежду приобщить нас к высокому искусству. И теперь, верно, задумалась о том, какую заломить цену за входной квиток. Для уличных павлинов. Через галдящую стаю которых пришлось нам прорываться. С некоторыми народными изречениями.

Возник хипиш, то бишь легкий скандалец — видимо, театралы не привыкли к такому культурному обращению. Полина и три тетки-контролера обратили внимание на наш прорыв. Мы благополучно были запущены в заповедную зону, остальным счастливчикам повезло меньше — они остались на дождливом ветру. Ожидать чуда. И реж. Романюка.

Надо сказать, что я и Никитин не успели приодеться во фраки, прицепить к пищику бабочки, начистить башмаки и, кажется, умыться. Наш рабоче-крестьянский видок вызвал неодобрение у служительниц Мельпомены, но они промолчали, решив, видимо, что мы имеем отношение к противопожарной безопасности. Что было недалеко от истины.

— А где Ника? — был первый вопрос Никитина.

— А где тут уборная? — Второй вопрос был мой.

Нам ответили, что Ника уже наслаждается зрелищем, она, Полина, тоже идет в зал — наши места в седьмом ряду. Вот что значит иметь дело с будущей журналисткой. Никаких истерических всхлипов по поводу опоздания. И не осталась ждать у двери хез треста, как это делала в другой жизни бывшая моя жена-скрипачка, не желающая, чтобы мой путь из пункта «М» в зал консерватории проходил через пункт «б» — что значит всего-навсего «буфет».

Великий Станиславский утверждал, что театр начинается с вешалки. Ошибался старик. Во всяком случае, нынешние театры начинаются с места общего пользования. По моему уразумению, чем теплее, светлее и чище в нужнике, тем охотнее зритель идет на спектакли. Приятно почувствовать себя человеком в царстве зеркал, уютного урчания воды в писсуаре и обмена мнений о режиссерских изысках с описоструящимися рядом коллегами.