Александра Авророва - Шутка с ядом пополам

А вот Игоря Витальевича Гуревич сильно заинтересовал. Значит, не одна Марина подозревает неладное, у нее есть единомышленник, аргументы которого, возможно, более внушительны. С ним стоит побеседовать, не откладывая. Съездить в университет и поговорить. Кстати, там же наверняка можно будет найти Панина, Некипелова и Петренко, тоже присутствовавших на пресловутом дне рождения.

Женю Гуревича Талызин опознал с легкостью. Тот оказался еще более типичным евреем, чем на недавно виденной фотографии. Невысокий, сутуловатый, носатый и темноволосый — и, что характерно, картавит. — Да, я Гуревич. А что? Я сейчас занят.

В голосе — раздражение и вызов.

— Меня зовут Талызин Игорь Витальевич, я следователь прокуратуры и занимаюсь смертью Бекетова.

— Ну, слава богу! — раздражение исчезло, Женя удовлетворенно улыбнулся. — А того тупого, его что, отстранили?

— Не понял, — растерялся Талызин.

— Ну, старикашка, который был здесь вчера. Согласитесь, он даже для мента, и то слишком туп. Уж я ему вдалбливал-вдалбливал — бесполезно, совсем мозги атрофированы. — Гуревич оценивающе оглядел собеседника. — Вы, вроде, помоложе? Надеюсь, еще что-нибудь соображаете?

Игорь Витальевич испытал приступ острого сочувствия к Марине. Он и не подозревал, что работа преподавателя столь сложна! Обучать чему-либо подобного типа — безвременно поседеешь. Впрочем, внешне следователь остался спокоен, лишь уточнив:

— Значит, вы согласны с точкой зрения, высказанной Бекетовым? Что после пятидесяти интеллект деградирует?

Гуревич передернул сутулыми плечами.

— А при чем тут Бекетов? Он гений, а к гениям это не относится. Я лично тоже не собираюсь с возрастом тупеть. Я имел в виду обычных людей.

— А Бекетов — необычный?

— Ну, конечно! — оживился Женя. — Бекетов — это… как бы вам объяснить, чтоб вы поняли… ну, он… он даже умнее меня, представляете? Гораздо умнее. Я был уверен, что таких не бывает, а он умнее!

— Неужели?

— Да! — не почувствовав иронии, горячо согласился Гуревич. — И такому человеку покончить с собой из-за отсутствия интеллекта — это же нонсенс! Да он дорожил каждой минутой жизни, понимаете? Для него каждая минута — это возможность узнать, как устроен мир. Он думал об этом все время, он узнавал все больше, и ему все больше хотелось. Да он никогда бы этим не пожертвовал, ни за что! Это ежу понятно!

— Не очень, — коротко прокомментировал Талызин. Он вообще обладал способностью короткими флегматичными репликами вызывать собеседника на откровенные монологи.

— Хорошо! — гневно выкрикнул его Женя. — Я объясню так, что даже вы поймете. Вот, смотрите!

Он нарисовал на листке бумаги кружок.

— Это — ваши знания, — и он заштриховал внутренность кружка. — А это — граница незнаемого, — он провел линию окружности. — А вот — его знания.

Был нарисован второй кружок, гораздо больше.

— Видите, как увеличилась граница незнаемого? А Владимир Дмитриевич, он настолько умен, ему было странно что-нибудь не знать, он не привык к этому. Поэтому он все время узнавал что-то новое и все время был счастлив. Стоял на границе незнаемого, познавал новое и наслаждался. Вы Фрейда-то хоть читали? Творчество, оно даже мощнее секса. Никто в разгаре творчества не покончит с собой.

— Это спорное утверждение.

— Я не говорю о всяких придурочных поэтах, я говорю об ученых. Мы с Владимиром Дмитриевичем были на пороге открытия. Пусть не мы, пусть он, но я помогал ему, и я знаю. Он ни за что не умер бы, не доведя работу до конца!

— И о чем работа? — заинтересовался Игорь Витальевич.

Женя осекся, бросил на Талызина косой взгляд, затем деловито уточнил:

— Вы помните, чем отличается турбулентный поток от ламинарного?

— Ну… — напряг память следователь, — по-моему, это связано с самолетостроением?

Он с трудом удержался от искушения сообщить, что ламинария — это водоросль.

— И о чем мне с вами после этого говорить? — мрачно осведомился Гуревич, но через пару секунд вновь оживился, сообщив: — Вот Андрей Петренко, тот вечно талдычит про серендипити. Я не спорю, с серендипити у Бекетова полный порядок, но ведь надо постоянно быть к этому готовым, понимаете? Иначе никакое серендипити не поможет, понимаете?

Талызин остерегся признаться, что не понимает. Лучше уточнить потом значение терминов у Марины, а то вдруг юный гений обидится и замолчит?

— Скажите, Женя… Если Бекетову не грозила утрата интеллекта, почему же он произнес этот странный тост?

Гуревич поднял брови.

— А мне почем знать?

— Но вы ведь для себя это как-то объясняете?

Женя хмыкнул.

— Хорошо. Вы в шахматы играть умеете?

— Немного.

— Вот и я немного. Так, дилетанствую. Но до определенного момента всех легко обыгрывал. А потом — как сейчас помню, в седьмом классе — столкнулся с профессионалом. Он ходит — а я не могу понять, почему именно так, а не иначе. Я ведь не знал, что есть разработанные защиты, классические дебюты. Видел на пару-тройку ходов вперед, и все. А мой противник видел вперед на десять ходов, и только когда он добивался результата, до меня доходило, почему десять ходов назад он двинул именно эту фигуру. Аналогия, надеюсь, ясна? Владимир Дмитриевич, он как тот шахматист. Я не собираюсь ломать себе голову над его поступками, не такой я дурак. Сделал — значит, была причина, вот и все.

— К сожалению, для протокола требуется нечто более конкретное. Вы ведь хотите, чтобы смерть Бекетова признали насильственной? Тогда постарайтесь нам помочь.

— А я что, не стараюсь? — тяжело вздохнул Женя. — Вон, сколько времени на вас теряю. Владимир Дмитриевич, он — вещь в себе. Я вообще не понимаю этого его дурацкого дня рождения. Зачем ему это было надо? Собрать вместе учеников и баб. Дурдом получается! Почему вместе? Он и ученики — это понятно. Представители разных поколений и все такое. Двадцать пять лет педагогической деятельности — и пятеро лучших учеников. Но при чем тут эти бабы? То есть я понимаю, это любовницы, но зачем загрязнять ими лабораторию?

— Погодите, — прервал Талызин. — Пятеро учеников? Разве не четыре?

— Глупости, мне лучше знать! Я, Андрей Петренко, Марина Олеговна, Некипелов и Панин — вот вам пятеро. А баб, по-моему, было четыре. Анна Николаевна — это с которой он сейчас живет. Кристинка Дерюгина. И еще две незнакомых — Лидия Петровна и, кажется, Татьяна Ивановна. Всего десять человек — это вместе с ним, разумеется. Игорь Витальевич кивнул. Оказывается, Гуревич относит Марину не к бабам, а к ученикам. Интересно, что думал по данному поводу сам Бекетов? Его личность вызывала все большее любопытство. Жаль, что не довелось встретиться и поговорить.

— Значит, услышав тост, вы не испугались?

— Конечно, нет! Я еще не сбрендил. А знаете, теперь до меня дошло! Может, Владимир Дмитриевич решил посмеяться над бабами? Они так смешно закудахтали! А до этого сидели и молча ели друг друга злыми взглядами. Я сперва думал — нельзя было их вместе собирать, уж больно они все разные. А после тоста оказалось — все они одинаковые. Старые клуши, и больше ничего.

— Ну, Кристина Дерюгина не очень-то старая, — рискнул прокомментировать Талызин.

Женя, вздрогнув, внимательно изучил лицо собеседника. Убедившись в его бесстрастности, ответил:

— Кристинка — моя ровесница, только это не мешает ей быть клушей. Орала не меньше остальных! Я ж ей говорил — не будь дурой. Надо упражнять мозги, а не только задом крутить, тогда действительно будешь ему интересна.

— Это вам так сказал Бекетов? — осторожно осведомился Игорь Витальевич.

— Вы что, думаете, мы с ним трепались о всяких пустяках? — презрительно фыркнул Гуревич. — Мы наукой занимались, а не баб обсуждали.

Повторение грубоватого «бабы» в устах парня из несомненно интеллигентной семьи производило впечатление нарочитости. Здесь, похоже, откровенности не дождешься, следует перевести разговор на другую тему.

— Вы не знаете, Бекетов был религиозен?

— Что? Нет, не знаю. Со мной он об этом не говорил. Да и с чего бы? Я ж еврей, а он нет. Нет, мы занимались наукой.

— А скажите, Женя, последнее время Бекетов занимался наукой только с вами или с остальными своими учениками тоже?

Гуревич весело засмеялся.

— Вы это как себе представляете? По графику? С трех до четырех Некипелов, с четырех Панин, а с пяти Петренко? Учтите, Владимир Дмитриевич — он по складу ума теоретик, оборудование ему нужно постольку-поскольку. Он занимается наукой всегда, понимаете? Он бросает мысль тому, кто рядом с ним, а тот может откликнуться или нет. Если да, начинается диалог.

— И с кем, кроме вас, последнее время это происходило?

— Ну… тот же Андрей Петренко. Только сразу скажу, уровень их общения был не тот, что со мной, а гораздо ниже. Андрею ведь скоро защищаться.